Цыганкино кольцо, красная смальта - Надежда А. Горлова

В клубе отмечали Гришин день рождения. Раньше я не была там при свете дня. Ночь не сдала позиций: она смотрела на нас из всех трещин на облупившихся стенах, она не уходила из клуба. Сцену превратили в стол, застелив газетами и разложив на ней колбасу и помидоры. Впервые в жизни я выпила портвейну и исполнилась нетрезвой решимости. А Юсуф был вовсе пьян. Танцевали кружком, закатное солнце, заставляя круг двигаться, слепило всех по очереди. Юсуф вышел из клуба, я испугалась, что он уходит, и, выждав несколько конспиративных минут с отчаянно бьющимся сердцем, бросилась за ним. Мы столкнулись в дверях, Юсуф молча обнял меня и отвел обратно, что вызвало прилив гордости. Мы снова танцевали в кругу, и, когда Юсуф протяжно спросил, когда же будет медленный танец, я уже знала, что он пригласит меня. Мы обнялись сразу и пошатывались в середине зала. Влага моих рук оставляла пятна на рубашке Юсуфа, и я старалась ладонями прикрывать потемневшие места на его спине. Юсуф танцевал с закрытыми глазами, он почти спал. Наступал мне на ноги, горячо касался щекой моей щеки, дышал мне в нос винным жаром и несколько раз невнятно спросил: «Все нормально?», не замечая ответа. Танец кончился, и я за руку потащила Юсуфа из клуба, куда-нибудь, в синьку сумерек. «Куда пойдем?» «Пойдем, проводишь». Он взял меня под руку, уперся локтем в мое ребро. Опьянение дало ему сонливую нежность, рядом со мной шел невыспавшийся ребенок, румяный, припухлый и прекрасный. Он мямлил: «Вот Данков – хороший город, я б там жил и не пил бы… Вот и ты уезжаешь… Я футбол люблю, а здесь играть негде, я в Таджикистане полузащитником был, в юношеской сборной… Я твой телефон наизусть помню, хочешь, расскажу? Буду в Москве – позвоню… Когда ты уезжаешь? Ах да…» Этот сонный монолог продолжался и у калитки. Юсуф дал мне руку, видимо, прощаясь, я притянула его к себе, и Юсуф поцеловал меня в щеку, я – его, царапнула губы первая щетина. Расчувствовавшись, Юсуф принялся клясться, что приедет в Москву обязательно и непременно до меня дозвонится, обещал прийти завтра провожать на поезд. Я поцеловала его в губы, он ответил. Бархатная черная родинка на его лице приблизилась, словно перешла с одного места на другое, и я смотрела в нее, как в зрачок третьего глаза – остальные два слегка двигались за сомкнутыми веками. Покалывали кожу ресницы. «Проводить тебя до двери?» «Да». Мы целовались в совсем уже темном холодном коридоре, топча какую-то обувь. «Подожди, сейчас я позову тебя в комнату». Проскользнула. Все спят – я определила это по часам, они смеют тикать так громко, только когда дом спит, – в деревне ложатся рано. В дальней комнате я скинула с кровати покрывало, дохнувшее пыльной прохладой, и вернулась за Юсуфом. «Проходи». Тишина. «Ты здесь?» В коридоре не было даже мух, только мрак.

Утром дядя сказал мне, посмеиваясь: «Надю-уш, жених-то у нас в калидоре ночевал. Я уж на рассвете вышел, не спалось, да споткнулся об него, чуть ухо не отдавил. Вскочил и домой побёг. Такие страсти, а ты уезжаешь».

И мы не виделись четыре года.

А тогда в поезде я плакала от счастья, глядя с верхней полки на мельтешение желто-зеленой ленты за окном. Моя Родина разматывалась бесконечным клубком, как в сказке. В ребрах сладко болело, я думала: «Теперь можно и умереть. Если больше ничего не будет в жизни, то не страшно – это уже было. И хоть бы уже ничего и не было – этого хватит».

17. Я не буду там никогда

На ночь бабушка занавешивала окно одеялом, чтобы комары не летели на свет. Их все равно оказывалось много в доме, но не так, как на улице. Тьма наступала, и только керосиновая лампа не давала обрушиться на нас ее сводам. Мы играли в подкидного дурака двое на двое. Собственно, сражались бабушка и ночной сторож дядя Ваня Любов, а мы с двоюродной сестрой составляли им пары. «Ну-ка, давай-ка вот с этих», «Вот она чего боится! Подкинь ей бубнушечек!» «Убери вальта, ходи с шестерок!» – заглядывали в наши карты сторож и бабушка. Вместе с нами, только шире, на всю комнату и потолок, замахивались картами огромные тени. Четкие, как вырезанные из бумаги, – на голландской печке, а по углам они, как в воды Стикса, впадали в мрак и растворялись в нем.

Иногда мы с сестрой отгибали край одеяла. Тогда нам в глаза смотрели звезды и просили впустить их. Бабушка не разрешала: «А ну закрой, а то налетят!» Но невозможно казалось послушаться, мы забывали игру и теряли карты.

Ведь это же было со мной, было у меня – мы сидели в темноте, с керосиновой лампой, бабушка и сторож играли в карты, а нам с Мариной было так интересно смотреть на небо, полное звезд. Мы напрягали зрение, у нас рябило в глазах, и мы видели мириады звезд и галактик, которые никто другой не видел.

Это было – и неужели ушло бесследно или же ничего не оставило, кроме раны, которая то покрывается жесткой корочкой бесчувствия, то вновь вскрывается и кровоточит?

«Отцова сосна упала»… Приснились мне эти слова или их действительно когда-то сказала бабушка, но я слышала их внутренним слухом. И я решила поехать туда, где уже никого нет и ничего нашего не осталось.

Неизвестно чья спина, черная и горбатая, везла нас с мамой на телеге. У лошади был хвост страшный, я боялась, что он дотянется до меня и хлестнет, потому что он специально так мотался. Жарко было, и пахло терпко, и, хотя и постелили мне куртку, все равно солома колола и царапала. Я сначала сидела, но, когда на полянке у леса появились зеленые ульи, воздух загудел и задрожал, мама меня обняла, и я почти лежала, и неудобно было, яблоки были в соломе – и попали мне под бок. Мама не знала, и сказала: «Терпи», и держала.

Белые блестки падали на лошадь и отлетали. Потом мне показали белого и сказали: «Слепень». Но раньше оказалось – Дорога ведет к Дому, и перед ним, там, где Дорога поворачивает к сену, разбросанному у сосен, в колее – лужа. Небо в ней синее, облака – серые. А так они – белые, а небо – голубое. Тот, чья была спина, взял меня под мышки и поставил – и это был дедушка. Я хотела к луже, но меня поймал теплый живот с кислым запахом, подняли и целовали непривычно мягкими губами, и руки держали коричневые – это была бабушка.

Повели за