Цыганкино кольцо, красная смальта - Надежда А. Горлова

ручку по маленькой-маленькой травке, мимо рукомойника, у которого вместо крана – ножка, а внизу мыльные лужицы, и в них картофельные очистки, и, споткнувшись не больно о деревянный порожек, – в сыростью пахнущую комнату – к ней. На полу в трусах сидела чужая девочка, и рот у нее был в засохшем желтке. И только привели – она вскочила и как большая взяла меня за ручку и повела обратно. А все засмеялись, и мама. И опять я споткнулась о порожек и упала. Она – зубов у нее меньше, чем у меня, – подождала и засмеялась. Только я не заплакала. Встала и пошла к рукомойнику руки мыть. Она за мной и сказала: «Не достанешь». Я подпрыгнула и коснулась ножки, такой холодной, и капнуло, и еще.

И я пошла к луже и нашла там червячков, которые вертелись и уходили, когда над лужей нависала моя тень. Мама потом сказала, что они – дети комаров. Чужая девочка все за мной ходила и повторяла.

Юсуф ушел в Курпинский лес, разбил там лагерь и ждал нас. Марина надела сандалии и дала мне сумку с провизией. Я несла изюм, курагу, хлеб и вино.

– Юсуф взял с собой казан, – сказала Марина. – Он сварит нам плов с цыпленком.

Дорога впервые вела нас не к Дому, а к Юсуфу.

Блистали поля – то глянцевыми волнами, то мелкой рябью; выглядывали черные лица подсолнухов на пьяных шеях; пух отцветающей травы летел нам навстречу и липнул к губам.

Мы были у поворота, когда небо зарокотало, туча встала над Курпинским лесом, и брюхо ее примяло верхушки сосен.

Мы ускорили шаг и не замедлили его у развалин Дома.

Юсуф встретил нас у шалаша. Он отбросил нож и побежал к нам, босой и без рубахи, наступил на костер, и ни он, ни Марина не заметили этого.

В небе гремело, но все дальше и дальше. Я сломала черную ветку яблони, сгорбленную плодами, и завесила ею вход в шалаш.

– Ты пей, – сказал Юсуф.

– Буду пить. Никогда мне не было так хорошо, – сказала Марина.

Я лежала на ковре и грызла бусы. Мне показалось, что я перекусила нить и бусины раскатились. Приподнялась на локте – это жуки собирали в траве остатки плова.

Темнело, Юсуф накинул клетчатую рубашку, и белые клетки притягивали взгляд.

Юсуф сел на бревно и посадил себе на колени Марину, она соскользнула и села рядом. Пьяный Юсуф не мог ногу на ногу положить, а я так и не уснула на его скользкой куртке – только волосы, наэлектризованные, трещали.

Юсуф спал, улыбался и плакал во сне. Я смотрела на его пухлые детские щеки и припухшие девичьи губы.

Ветер шуршал снаружи, в сухих листьях шалаша, и мне казалось, нас засыпает, заносит песком. В переплете веток я видела белую звезду. Я спросила Марину:

– Как тебе кажется, он красивый?

– Так, симпатичный.

Белая звезда отразилась в ночной слезе Юсуфа, и луч ее – во влажной дорожке на смуглой щеке.

Утром я обрывала яблоки с ветки, занавесившей вход, и бросала ими в спящих. И крепкие желтые яблоки зарывались в иван-чай, которым Юсуф выстелил шалаш, и торчали из травы, как лобастые черепа из земли.

Дом начинался с тамбура. Дощатый, он был пристроен к известковой стене. Там всегда стоял полумрак, а в полумраке – лучи, тонкие, как соломинки, из маленьких щелок; и широкие, как ленты, – из щелей в двери с хитрым ржавым замком: снаружи запрешь – не откроешь изнутри. Так и закрыли нас, когда украли улей – дедушка тогда выставил на кухне стекло, отогнув гвозди, и погнался за ворами на телеге по траве, примятой мотоциклом в саду.

Над брошенным ульем ходил гул в черном облаке, и крышка лежала рядом, и в ней мутно отражалась трава. Рамки воры так и не смогли достать, и в совхозе сразу нашли похитителей – у обоих от пчелиных укусов заплыли глаза.

Однажды, когда дверь весь день была открыта и приперта зеленым камнем, чтобы не закрывалась, за день ласточки успели в тамбуре слепить гнездо. Мы с Мариной смотрели на них из коридора. Они, как черные ножницы, стригли что-то под низким потолком, а потом их будто ветром уносило.

Вечером дедушка снял гнездо, показал его нам и прилепил снаружи, рядом с другими, под карнизом. Ночью оно упало и разбилось, как цветочный горшок.

Щели в той стене, что выходила на пасеку, были бойницами. Никто не знал, где дедушка прячет ружье. Он доставал его и бил щу’рок, опираясь ногой на тележное колесо. Щурки были пестрые, красивые, но мы их не жалели – они склевывали на лету пчел. Некоторым дедушка расправлял крылья и распинал их на яблонях, и птиц не видно было за мухами – черными и как зеленое бутылочное стекло; а других бросал собакам. Собаки рвали птиц, и разноцветные перья летали вокруг них, а цепи густо гремели и так зацеплялись звенья, что однажды Пиратка ни встать не могла, ни голову повернуть, и терла носом землю.

Еще в тамбуре стояли фляги с питьевой водой, которую привозил на конопатой лошади толстый водовоз. У него единственного был колокольчик на синей дуге, далеко гремело, и бабушка успевала спрятать мед и брагу.

В тамбуре хранились инструменты, и, когда мы играли, там всегда назначали оружейную или пыточную. Дедушка уже умер, и пыли на топорах и пилах было больше, чем масла, – будто они в земле…

В кухне Дома пахло сырыми тряпками, а когда мед качали – медом. Пока на кухне стояла медогонка, заходить туда было опасно – пчелы гудели под потолком. Мертвых, скорчившихся выметали полынным веником, смахивали с подоконника раздавленных на стекле. Мед в огромном облупленном чане казался несъедобным – так много его было, и стояли в нем на разной глубине комочки утопших пчел. Бабушка и дедушка в черных рабочих халатах и в широкополых пасечных шляпах с мелкой сеткой отцеживали мед в пятидесятилитровые фляги, и он вливался туда пластами, будто это плотная ткань складывалась волнами, и волна тонула в волне.

Дощатый пол только однажды красили и не перестилали ни разу. Калина лежала у давнишних щелей в углах, чтобы не выходили оттуда мыши.

На кухне была кладовка, ключ от нее бабушка носила на резинке, вместе с крестом. Заглянуть туда казалось редким счастьем – там, среди новых ульев и рамок без вощины стоял бабушкин сундук. В нем она хранила белье и письма от двоюродной сестры, но нам с Мариной чудилось, что от сундука идет свет в темноте, как от лесных гнилушек, – светятся в нем старинные драгоценности…

Я не буду там