Цыганкино кольцо, красная смальта - Надежда А. Горлова

не скрытна. Шура всем – мне, Марине, подружкам по телефону – передает диалог: «Чего собираешься делать?» «Поеду на работу устраиваться, буду в Лебедяни жить». «Небось замуж будешь выходить?» «Буду». «За меня пойдешь?» «Пойду». Дальше – по-детски хрипловатые всхлипывания. У Шуры смешно торчат ушки, большие детские руки – в дешевых перстнях. Самое красивое в ее лице – это изгиб рта, подобный остроконечному луку.

Миша-Кубыша подарил ей огромную плюшевую собаку.

Давно ли я дралась с упрямым плаксивым ребенком, у которого голова была круглая, как мяч, и вот – юная женщина рядом, в преддверии счастья, не знающая, что это-то счастье и есть. Шура очень много плачет во время своего романа. Миша-Кубыша утешает ее:

– Да Сашенька, милая, да не плачь, да все у нас будет хорошо, десять месяцев только потерпеть, пока я на курсах отучусь. Мне дед перед смертью говорил: «Смотри, Мишка! Девичьи слезы на Божий престол капают! Будешь девок до слез доводить – с того света приду, конечности тебе поотрываю». Саш, я деда боюсь!

Проводили Шуру. От нее остались разбросанные по всей квартире и недоразгаданные, как ее душа, кроссворды.

Миша-Кубыша пришел на перрон раньше нас. Шура третьим глазом увидела его в невозможной перспективе, и два других ее глаза заплакали.

Миша-Кубыша обещал составить протекцию Юсуфу, мы стали искать его, но не нашли.

Зимой Марина вышла замуж. Юсуф на свадьбе не появился, хотя сестра позвала его – великодушно отправила приглашение по почте.

Юсуф сошелся с медичкой – на пару с ней Марина снимала квартиру до замужества. Он и жил с новой подругой в той же квартире. Спал на кровати, на которой спала Марина, ел за столом, за которым ела Марина. Ходил встречать медичку к той же больнице, куда и Гольц приезжал…

Это было отчаяние, иллюзия реванша после окончания игры, но Марине мерещился недобрый умысел, какая-то странная месть. «Юсуф меня бесит», – говорила она, прищуриваясь, вызывая из небытия разметку будущих морщин.

21. Последняя встреча

И снова зимой была свадьба. Выходила замуж Шура. В восьмидесятом тетя Вера показала нам ее из окна роддома: в коконе одеяльца ворочалось розовое помятое личико, черты которого еще не расправились, как крылья новорожденной бабочки. А через двадцать лет Шура в фате была похожа на елку в обильном «дождике». В ЗАГСе она куксилась, терла покрасневший нос и громко шептала: «Маринка, что делать, меня сейчас прямо тут вырвет…» Женихом был не Миша-Кубыша, а какой-то чернявый парень, старше ее на десять лет и ниже на голову. Миша-Кубыша был слишком хорош со своим благочестивым дедом – таких невесты не дожидаются; пока они учатся и работают, кто-нибудь другой повезет девушку кататься на мотоцикле, напоит, обрюхатит и женится через три месяца.

Свадьбу играли в клубе – его подняли из руин, но словно таким же, каким он был до того, как рухнуть. Оконные проемы затянули полиэтиленом, на самодельную проводку накрутили шары, которые сумрак сделал бесцветными, а тенями их пятнались деревянные столы, выструганные специально к свадьбе.

Гостьи в шифоне и бархате плясали на сквозняке, заносящем под дверь клуба снежную пыль. Плясали так, что на столах из стопок выплескивалась самогонка. Неприглашенные бабы и дети, пришедшие «на глядешки», в пальто, валенках и козьих платках мрачно сидели вдоль стен на клеенчатых – словно тех же, из моей юности, – стульях.

Лет пятнадцать назад я так же была здесь, на чьей-то чужой свадьбе, и говорила себе: «Запомни этот клуб, эту пляску с частушками под баян хромого деда Коли, этот запах пота и хлебного самогона, этот блеск – жира на мослах в тарелках, испарины на скулах и слюны на зубах из ”цыганского” золота, эти хищные цветы на платках и платьях, этот смех, в другом месте неприличный, эти клубы пара из разверстых ртов». Думала, что это пройдет. Но прошли мое детство, моя юность, а это осталось. Даже старуха в платье с гремушками на подоле была жива и все так же пела вместо не знающей слов невесты:

Я сестричка-невеличка,

Меня братья продать хочут,

Продать хочут, купцов прочат.

Да я молода, не продажна,

Не продажна, в уголку привязна…

Под вечер среди танцующих появился Юсуф с разбитым лицом. Он исхудал и пожелтел после язвы. Рваная куртка, настоящее отрепье. В вороте рубахи на цепочке болтались крест и цыганкино кольцо с красной смальтой – вот куда Марина дела его.

Взял меня за запястье и выдернул в круг танцующих, словно в последний раз мы встречались вчера. Я видела: ему плохо, он бравирует и знает, как пахнет у него изо рта.

– Я про долг помню, при первой возможности верну, – сказал Юсуф так, будто это финальная фраза скабрезного анекдота.

– Иди ты к черту. – Я взяла его голову за скулы и развернула к себе, глаза в глаза.

– Выходи за меня замуж. – И вдруг, заметив мою сестру, закричал с той отчаянной нежностью, с которой обращаются к опасно больному ребенку: – Мариночка, иди сюда!

Мы стояли втроем, обнявшись, сойдясь лбами, смеялись и плакали. Ни ревности, ни вражды, ни дружбы, ни страсти не было между нами. Мы встретились в лучшие наши годы, мы знали друг друга юными, прекрасными и всесильными. Для любви этого достаточно.

Марину увез Гольц, меня позвали убирать, Юсуф принялся допивать из стаканов, его выгнали. Он упал и лежал на снегу перед клубом до тех пор, пока мы с тетей Верой и другими женщинами не вышли, перемыв посуду. Была уже глубокая ночь. Снег искрился, как белое звездное небо. Юсуф не изменил привычке спать, склонив голову к правому плечу. Женщины позвали ребят, и те с гоготом, как черти в пекло, потащили тряпичную куклу Юсуфа в сторону его дома. Это была наша последняя встреча.

Юсуф уехал в Таджикистан. Он писал матери и Зухре. Поселился не в родном Турсун-Заде, а в Чаптуре, у родственников отца, пас с ними овец. Прислал фотографию – с бородой, в тюбетейке.

– Правильно сделал, что уехал. Только позорился тут и меня позорил, пьяный ходил, похвалялся: «Глеба убью», – говорила Марина. С годами Юсуф все больше раздражал ее, она стеснялась былого. Своим беспутным настоящим Юсуф будто бы порочил ее прошлое, доказывая, что не было ни счастья, ни его возможности, убивая фантазию, без которой воспоминания – яд несладкий.

Мы сели на диван, покрытый пыльным пестрым атласом, и Марина достала фотоальбомы. Их плотные картонные обложки было сложно измочалить, но времени это удалось. Оно словно грызло их и терзало, силясь отнять у памяти нашу нетленную игрушку – прошлое. В альбомах не