Цыганкино кольцо, красная смальта - Надежда А. Горлова

было фотографий Юсуфа, но он присутствовал незримо, он только случайно не попал в кадр. Вот свадьба Марины, свадьба Шуры, ныне матери пятерых, вот и то лето, когда Юсуф еще был женихом Марины, и то, в которое я любила его, и то, в которое он жил у меня. Вот мы с Мариной и Юсуфом пошли в лес, вот костер, который он развел, и шалаш, который он построил, вот мы с Мариной обнимаемся – нас сфотографировал Юсуф. Вот еще, и еще Марина, увиденная его карим глазом в рождественском вертепе объектива. Она, тогда красавица, плохо вышла на этих фотографиях; Юсуф словно хотел снять ее не так, как это сделал бы любой другой фотограф, но «мыльница» не дала. Даже этого не позволила ему судьба. И в тот день Юсуфа уже не было среди живых.

22. Сон после гибели Юсуфа и смерти бабушки

Мне снилось, что есть некое средство, которое, если нанести его на слизистую оболочку рта, переводит человека в иную реальность. По мере того как действие снадобья пропадает, действительность становится все тусклее и безрадостнее, а если человек применит средство еще раз, то снова перенесется в другой мир. Собственно, это была помада, я купила ее и тотчас воспользовалась ею.

Я оказалась в самом прекрасном месте на Земле, к которому так долго шла в своих снах.

Только губы пощипывает от помады. Я сижу на холме в Сурковском логу. Соседние холмы в сизой дымке, насекомые осваивают мои туфли, пауки приплели ногу к сухому стеблю. В ушах звенит от разнообразных трелей. Сурковский лог – ландшафт действительно счастливого сна: огромное обозримое пространство, единицами измерения которого являются взгляды. И можно мерить как попало, без видоискателя, потому что все, куда ни кинешь взгляд, совершенно. Хочется обежать весь лог, но, во‐первых, обозримость оказывается ложной – каждые два холма расходятся, обнажая долину, и, если углубиться, так закружит, что среди множества покатых дорог, ручьев и зеленых холмов с песчаными проблесками и то еловыми, то березовыми лесками на макушках не найдешь своих – все будут казаться своими или чужими, как заладит (это тоже черта сна). И передвигаться в логу совсем не легко – все время в гору или по бугристому склону, а если по ложбинке дна – то по мягким кочкам, которые коровы сбили из ручья, как из молока масло.

Вот где, не умея летать, чувствуешь себя калекой. Однако я умею. Надо облететь все холмы, дублируя рельеф, пусть трава поцарапает грудь и шею. Я буду лететь, задирая подбородок, как плохой пловец, и рулить вытянутыми вперед кистями рук. Однако мне так саднит губы, что хочется срочно найти воду. Вот в одном месте сверкнула вода, но в нее попрыгали невидимые лягушки – я прочитала это по движению травы. Я лечу дальше, я еще плохо летаю и боюсь подниматься высоко, как плохой пловец боится заплыть далеко от берега. Просияла в траве семья жемчужных бледных поганок. Множество больших, каких-то балетных грибов тоже появляется в сказочных снах. В месте, недоступном коровам, я нашла крошечную заводь. Она была так прозрачна, что сначала мне показалось – мелкая сухая листва невесомо лежит на воздухе. Мне приходится пить через полую травинку, потому что на губах моих – моя Родина, едкая мазь, от которой уже кровоточит кожа.

Из лога я вышла в село Слонское. Пыль на дороге была белой как мел. В селе я нашла свой дом, такой же белый, как дорога. На его металлической крыше лежало солнце. Я узнала: это была Белая Земля и тот дом, в который когда-то превратилось на горизонте облако. В саду припекало, а в доме была прохлада. Я вошла в дом, открыла окно, и ветки садовых деревьев протянули в комнату свои руки, увешанные плодами. На железной кровати спал Юсуф, но я не могла поцеловать его безобразными губами.

Человеческое счастье длится неделю – это крайний его срок. Шесть дней ты познаешь его совершенно, на седьмой наслаждаешься его полнотой. Так было и у меня. Неделю мы с Юсуфом гуляли в Курпинском лесу, по тем местам, которые я так хорошо изучила в прошлых снах, летали над Сурковским логом, разговаривали, читали. На восьмой день действие помады стало ослабевать. Мой мир рушился на моих глазах так же, как трескались мои губы.

Мы разучились летать, в доме появились трещины, а на лице Юсуфа – морщины. На десятый день мы не смогли дойти до лога – так далеко он оказался, а на двенадцатый – пробраться в лес, так зарос он крапивой и чертополохом. Дом разрушался, сад засыхал, Юсуф старел. Портилась погода, а у Юсуфа – характер. Он глупел, дряхлел и пилил меня, говорил, что губы у меня гниют и воняют. На шестнадцатый день за окнами лил холодный ливень, в доме пахло сыростью и гнилью, как в старом подвале, Юсуф не вспомнил меня. Вместо того чтобы помочь умирающему, я намазала губы помадой. Я должна была это сделать на восьмой день, как только заметила первую морщину, первый седой волос Юсуфа, первый жухлый лист за окном, но я слишком любила. Юсуфа, Родину? Или себя? Я оказалась на берегу моря, сияющего, как бертолетова соль, жемчужный песок затопил мои ботинки. С губами все было в порядке, их только немного пощипывало. Я поняла, что превращаюсь в Агасфера, потому что отныне буду заботиться только о собственных губах, пока не кончится в футляре помада.

23. Жажда

Каждый раз, когда меня мучает жажда, мне вспоминаются три источника, из которых я пила когда-то.

Поезд с Павелецкого вокзала приходил в Лебедянь на исходе утра. Проводница будила меня во Льве, и я смотрела в окно, запятнанное ночным дождем, пытаясь угадать в лесах, проносящихся на горизонте, край Курпинского леса.

Последние два года я не давала знать о своем приезде.

Два часа мне надо было ждать автобус, чтобы влезть в него, чемоданом оттесняя знакомых старух и в то же время с ними здороваясь.

Я шла на автовокзал и устраивала свои вещи на деревянных креслах, под присмотром транзитных пассажиров. Я проходила через зал ожидания, мимо огромных пасмурных окон, вечно показывающих заржавленные товарняки на тупиковых путях.

У незакрывающихся камер хранения я сворачивала в узкий коридор с голубым указателем «Питьевая вода». Там, в тупичке, не было ничего, кроме жестяной раковины и вывернутого крана над ней, который действовал наподобие фонтанчика, и белая шапка воды всегда дрожала на нем. Я снимала ее губами, не прикасаясь к крану, тотчас накипала новая, и бесконечные нити воды пропадали во мраке отверстия раковины. Я умывалась, обрывая нити, но стоило убрать