Цыганкино кольцо, красная смальта - Надежда А. Горлова

Единственный мужчина, которого я часто видела плачущим.

Через несколько дней, во время ночного дежурства, Марина наконец согласилась на разговор.

Они вышли на улицу, а я осталась в сестринской, наедине с раскрытым окном, полным сонного запаха цветущего жасмина и стрекотания сверчков. Окно так манило, будто в него смотрел кто-то любящий меня, но за ним была только летняя ночь.

Я высунулась по пояс и увидела Марину и Юсуфа на качелях. Они помирились.

Марина сидела, положив ногу на ногу, с прямой спиной, жесткая, словно из стали, а Юсуф льнул к ней. Его рука медленно текла по ее плечу, как воск по свечке. Из-за ссоры он не спал несколько суток и теперь дремал.

Назавтра Марина говорила мне, слегка касаясь пальцами родинки на щеке, родинки, которую так любил целовать Юсуф: «Не знаю я, что мне делать. Я ведь, получается, его обманываю. Он меня ждет, а я так потяну-потяну – и не выйду за него. Бросить – он и правда может что-нибудь с собой сделать. И есть опасность, что я так к нему привыкну, что… С другой стороны, я прекрасно понимаю, что так меня любить уже никто не будет… Вчера позвал поговорить, вышли на улицу, а я слышу, как у него сердце колотится. И то на руке мускул дрогнет, то на ноге. Кажется, это я должна у него просить прощения. А он говорит: ”Прости”. ”За что?” ”За то, что я тогда психанул. Если ты меня бросишь, я умру”. Я говорю: ”Первая любовь проходит”. ”Нет”. Он такой фанат футбола, мечтает играть, все время сожалеет, что бросил, сейчас он мог бы уже в сборной России быть. Я ему говорю: ”А если я скажу тебе в футбол не играть? Вообще, никогда”. ”Не буду”, – так сразу, не раздумывая, у меня аж глаза на лоб вылезли».

Марине было двадцать. В деревне осталось только трое незамужних этого возраста: местная сумасшедшая, девушка с заячьей губой и моя сестра. Она стала еще красивее, чем в шестнадцать, но возможности устроить судьбу, как Марине полагалось, таяли. В институт она не поступила, все ее поклонники расточились – женились, погибли, уехали, спились, сели в тюрьмы. Марина училась в Ельце, в медучилище, и на ее курсе не было ни одного мужчины, кроме инвалида-колясочника. На нее засматривались шестнадцатилетние, но Марина не брала их в расчет. Оставался один Юсуф. Марина ждала места медсестры в лебедянской больнице. Это предвещало лебедянских и даже, возможно, липецких, командированных женихов. У Юсуфа был только один козырь перед этой толпой пока еще призрачных соперников: он мог устроиться в Москве в национальный ресторан, да хоть и в забегаловку, используя специальность повара и нерушимые таджикские связи. Но для этого надо было на время оставить Марину.

Он решился на это только почти через год, следующей весной, когда Марина уже получила место и снимала квартиру в Лебедяни.

Юсуф приехал к нам без предупреждения, просто однажды позвонил в дверь. Сказал, они с Мариной решили пожениться и перед свадьбой она отправила его устраиваться в Москве: искать работу, снимать квартиру. Мы приняли его как родственника, мама ничего не имела против того, чтобы он пожил у нас. Даже собака на него не залаяла. Немного удивляло, что ни Марина, ни дядя Василий нам не позвонили, но Юсуф так вкрадчиво передавал от них приветы. Мы рассудили, что они просто побоялись отказа. Юсуф не взял с собой даже смены белья.

Когда мы остались вдвоем, он помрачнел, ссутулился, лихорадочное отчаянное обаяние лгуна сошло с него, лицо вытянулось. Юсуф вздыхал и говорил, глядя на кончики пальцев своей ноги:

«Слух прошел, что Маринка от меня беременна. Она, бедненькая, в шоке, вообще же ничего не было. Просила меня уехать, чтоб все забыли… Маринка обманывает меня, говорит, никто не приходил в гости, а, оказывается, приходили какие-то парни. Я ее спрашиваю: ”Почему ты мне не сказала? Я же понимаю – друзья. Я ж тебе верю”. ”Я боялась, ты будешь беситься”. Один парень снился мне в плохом сне. И не зря снился. Я приехал к ней, жду со смены, звонок. Открываю, думал, кто из девчонок, а это он. ”Марина дома?” ”Нет, ее нет”. ”А ты кто?” ”Я – двоюродный брат. Заходи, подождешь, поговорим”. Пили чай, съели полшоколадки, какую парень Марине принес. Вдруг спрашивает: ”А ты все-таки кто?” ”Я – будущий муж”. ”Тогда я пошел”. И так было не раз с другими. То я видел, как парень с автобуса шел к Маринке, а она потом говорила, что никто не приходил… Она адрес всем дает, боится обидеть. Но с этим парнем что-то не то…» – И Юсуф горестно и нежно всхлипнул.

Юсуф собирался записаться на курсы поваров, но утром не смог встать – у него поднялась температура.

В Москве стояла сорокаградусная жара. Я через каждые десять минут мочила свою одежду и простыню, которой накрывала Юсуфа. Он лежал на диване и обмахивался веером из пальмовых листьев.

Я по всей квартире расставляла посуду с холодной водой, и с усов у собаки не успевали скатиться капли. По тому, что собака переставала лакать, я понимала, что вода согрелась, и бросала в нее лед из холодильника.

Все окна и двери были открыты настежь, и теплый сквозняк гонял песок по паркету и забивал его в ворс ковра.

Я давала Юсуфу холодное вино и яблоки из морозилки. Он говорил со мной только о сестре, и в эти дни я рассказала ему все, что помнила и знала о ней. Я говорила о том, как мы втроем шли на старое кладбище, заблудились в Шовском логу, и Марина первая перешла через болото. Она несла черемуху, ягоды ее покачивались, мерцая, мы смотрели на Марину и дважды прошли мимо кладбища, не заметив его.

Через неделю Юсуф поправился, но на курсы поваров опоздал, надо было ждать следующего набора.

Юсуф гулял с собакой и готовил – это постепенно вошло в его обязанности. Он читал газеты, смотрел футбол и вел себя совершенно как домочадец. Когда я уходила на работу, Юсуф еще спал, когда возвращалась – уже спал, тайно напившись пива. Он засыпал в одной позе, положив руку на грудь и склонив голову к плечу, так что слеза всегда катилась по одному маршруту.

Жилье и работу для него мы сначала искали, но сами не заметили, как искать бросили, даже про курсы поваров забыли. Своим сонным, созерцательным бытием Юсуф вписался в нашу жизнь.