Цыганкино кольцо, красная смальта - Надежда А. Горлова

Когда Юсуф звонил Марине, я оставляла его и только однажды слышала их разговор. Юсуф говорил несколько минут с нежностью, машинально лаская трубку, потом слушал, медленно сгибаясь в кресле, будто его позвоночник таял. Я вышла и, когда вернулась минут через сорок, Юсуф все так и сидел, печально сгорбившись. Сказал чуть не плача: «Голос такой недовольный… Плохо ей, бедненькой».

Мои друзья любили Юсуфа как новое развлечение. Он наивно радовался успеху и отчаянно ухаживал за моими подругами, которым казался дрессированным зверьком.

Он читал стихи по-таджикски и по-узбекски – выучил еще в школе, – иногда, развеселившись, болтал о своих приключениях, и после этого страшно было выпускать его из дома: «Пошел я к грузинам за водкой, но постучался неправильно, не рукой, а ногой – накостыляли. Вернулся я к ребятам, рассказал, а дурачок Ванька пошел и поджег у них стог, чтоб за меня отомстить. Я и по пьяни бы не стал у них стог поджигать – рядом стог Алика, друга моего. Грузины подали на меня заявление, – я последним к ним тогда приходил. Участковый меня поймал пьяного, отвез в вытрезвитель, а оттуда в отделение, к следователю Кнутову. Тот бил по шее, до сотрясения мозга, но я ничего не подписал. Отпустили, сказали извиниться.

Я Ваньке говорю: ”Ты хоть мне признайся, что это ты поджег”. А он: ”Что я, дурачок, что ли, признаваться?”

Отец потом грузинам наше сено по пьянке отдал. Отец, когда трезвый, нормальный, поговорить с ним можно, а как выпьет – убил бы. Я его только потому не убил, что потом думать буду, вспоминать. А так легко – пьяный лежит, водку залил ему, и все», – сказал Юсуф. Страшный Случай дергал его за рукав, а в характере Юсуфа не было ничего, что могло бы отвратить от опасности.

Наконец мы устроили Юсуфа торговать книгами.

Он оказался артистом: расспрашивал покупателей, для чего им книга – для института или училища, реферата или сочинения, – и «рекомендовал» издание, говорил, что отдает последний, «свой» экземпляр и удваивал цену.

У него появились шальные деньги, и Юсуф несколько раз напился.

19. Измена

У поезда меня обняла Марина. Расцеловала, не встречаясь глазами, будто пыталась во время поцелуя разглядеть, чистые ли у меня уши, и подвела к серебристой «Ладе». В машине смеялись длиннолицые близнецы с двумя отличиями: один сиял золотым зубом, губу второго прикрывали усы.

Усатый отсел назад, с Мариной.

Фамилия их оказалась Гольц. В зеркальце водителя я увидела, как усатый – Глеб Гольц – бестрепетно взял Марину за руку. Орала музыка, ржали близнецы, в профиль напоминающие Месяца Месяцовича, материализовалась измена.

«Ты меня осуждаешь?» – спросила Марина, когда мы легли спать и она коснулась моего уха холодным носом. Конечно нет.

Марина рассталась с Юсуфом, выдумав в качестве предлога слух о беременности. Юсуф спросил, вернется ли она к нему, если он устроится на работу в Москве. У него был голос труса. «Возможно». Она сказала так не только для того, чтобы вернее от него отделаться. «Может быть, я еще к нему вернусь, хотя навряд ли… У Гольца – дом в Лебедяни, машина и мать – глава администрации… Они умные, кроссворды разгадывают, Глеб в милицейскую академию поступает, Глеб добрый, он мне розу дарит, а когда она засыхает, дарит другую, у меня всегда стоит на столе роза», – сказала Марина.

Я передала Юсуфу запечатанное письмо. Он вскрывал конверт медленно, отрывая от него клочки, будто чистил незрелый апельсин. Знал, что это приговор, но страшился подробностей.

«У них любовь?» «Не знаю. У него, кажется… похоже на то». «Я понял по письму».

Юсуф сидел у меня на диване и дрожал. Подступающие рыдания исказили лицо, оно словно стало обнаженным, что стыднее обнаженного тела. Я в смущении отвернулась.

Юсуф сдержался.

«Помню я ее слова… И все слова ее глупые… За дурака меня считала… Сколько раз обманывала…»

«Может, сходим куда-нибудь?»

«Нет».

Юсуф позвонил Жорику, торгующему в Москве овощами, и договорился с ним ехать.

Остановился в дверях:

«Ты читала книгу ”Мотылек”? Исповедь беглого каторжника. Мне Маринка давала читать. Там написано: ”Что бы ни случилось – надо жить”».

Юсуф исчез и бросил работу.

Так, словно пружина, стала разворачиваться его погибель.

О том, что Юсуф снова приехал в Москву, я узнала от знакомых.

Впрочем, он появился взять денег. Юсуф вернулся другим человеком – шпана как она есть. Пришел в белых брюках и белой рубахе, с бутылкой дорогого пива в руках, и, смеясь, сказал, что обкурился, и потерял все – документы, вещи, – и одет в чужое. Намекал, что будет вместе с Жорой торговать кое-чем и скоро у него заведутся деньги.

С тех пор он звонил мне, только чтобы попросить в долг.

20. Любовь младшей сестры

Утром я встречала на вокзале Шуру. Она сказала, что приехала за покупками, и засмеялась, глядя на ноги. Она с детства смеется так, когда врет. Как же мне было хорошо ехать с ней в метро! Ее все смешило: старуха с мочальным шиньоном; задремавший индус, похожий на воробья, – голова у него качалась, как у болванчика; улыбнувшийся ей пьяный парень. Шура краснела, становилась некрасивая и трогательная, как обезьянка, и хохотала, утыкаясь в мое плечо. Она так же утыкалась и десятилетним ребенком, но сегодня я заметила, что моя младшая сестра стала физически сильнее меня.

Шура приехала к Мише-Кубыше, работающему в Москве официантом. Сама позвонить ему она стеснялась. Я звонила, а Шура стояла рядом, перемешивая пот двух ладоней, и хрипло шептала: «Только бы не заорать. Я с ним по телефону говорю, а сама кричу, слезы текут…»

И вот встреча назначена, и я смотрю в окно, как Шура нерешительно прогуливается по тротуару. Там солнечно, праздничный стук каблуков. Шура медленно, как в лесу, бродит в быстро бегущей толпе. Коротко стриженная, как после тифа, скуластая, жмурится от света в строгом мышином костюме. Нарядные люди смеются вокруг нее, она словно обрамлена счастьем. Миша-Кубыша задерживается, Шура застенчиво машет мне рукой. Я выхожу.

Как хорошо сидеть с ней, ругающейся, на бордюре клумбы, в белых цветах, препарированных солнцем, – каждая жилка лепестка, паутинная тень чуть завернувшегося края, каждый волосок стебля – все записано в одну строку с наступающими на нас отрядами воробьев, с нашими лицами в античных гримасах улыбки комедии, созданных солнечным зажмуром… Мы считали проходящих мимо очкариков, потом Шура увидела его. Он был еще невидим в толпе, а Шура уже, забыв меня, как мотылек на пламя, полетела на букет растрепанных роз.

Первая любовь