Кукла-близнец - Джанин Бичем

– Хорошо, – ответила Уна. – Я придумала для неё новый дизайн. Нашла идею в одной из своих книжек.

Протерев шоколадное пятно губкой, она порылась в портфеле, достала оттуда альбом для эскизов и показала его Смитам: яркая красно-золотая гамма, как в балете «Щелкунчик». Вьющиеся ленты, мыши с саблями, падающий снег, сладости ярких цветов.

– Что думаете?

– Очень хорошо, – одобряюще ответил Отец. – Пойдёшь прямо сейчас над ней работать?

– Позже, когда полностью закончу, – обещала Уна.

Потом она вспомнила о своём плане – рассказать об Ани. Она попыталась набраться смелости, но сердце ёкнуло. Да что с ней не так? Она же Вексфорд! Хранительница маяка, которой доверяли носить банки с ртутью и керосином, изобретательница морского узла, а не просто какая-то бесформенная капля свечного жира, которая не может и слова поперёк сказать Настоятельнице.

– Э-э, – начала она. – Я снова нашла куклу. Ну, ту, с третьего этажа.

Мать, отмывавшая тарелку, застыла на месте и встревоженно переглянулась с Отцом.

– Кукла… про которую ты говорила, которая похожа на тебя? – спросила она. Отец потёр подбородок и обеспокоенно посмотрел на Уну.

«Они не верят мне, – подумала Уна, враз упав духом. – И не зря».

– Как славно, милая, – ответила Мать – как-то слишком радостно. – Ты с ней поиграла?

– М-м… н-нет, – ответила Уна.

– О, Уна, я тебя не ругаю. Тебе, конечно, очень интересно в этом старом доме. Но, пожалуй, кукол всё-таки оставь в покое. Они, знаешь ли, могут быть ценными. Хью, дорогой, ты что, съел весь торт? Я собиралась оставить немного к чаю на завтра.

– Вроде ещё пара кусочков осталась. – Отец постучал себя по животу и подмигнул Уне.

– Да ладно тебе, Хью. Ты так сам станешь размером с дом.

Из открытого окна доносилось шипение и ворчание моря, холодный ветер трепал страницы альбома Уны.

«Бесполезно, – подумала она. – Придётся показать им саму Ани. Но когда? Искры яркие, нельзя же ждать до ночи. Может быть, сначала попросить Ани лечь, как будто она спит? Если она войдёт через дверь, особенно вот так, с моим лицом, это может слишком сильно их потрясти».

– Какими красками ты собиралась красить карусель, юная Уна? – спросил Отец, копаясь в коробке с кистями.

– Сейчас принесу, они у меня в комнате, – сказала Уна, пользуясь поводом поскорее уйти. Она взбежала вверх по лестнице, чтобы взять тюбики с «Вулканическим рубиновым» и «Цветом площадки для гольфа». Она открыла чемоданчик и отодвинула в сторону коряги и перья, ища нужные цвета.

Их не было. Все краски пропали.

Уна снова всё обыскала, сердце забилось сильнее. Она не могла их потерять. Она знала, что не могла. А это значит, что в её чемоданчике копались либо Мать и Отец, либо Ани спустилась с третьего этажа и стащила её вещи, пока Уны не было дома.

Уна закрыла чемоданчик.

Значит, Ани хочет, чтобы её представили Смитам? Ани, которая вроде как обещала не спускаться с третьего этажа «Копперлинса»? Уна не собиралась тащить свою «совершенно невинную» куклу-близнеца вниз, точно не сегодня. Этой воришке лиц, этому странному металлическому чуду придётся подождать.

Шурх-шурх.

Уна перевернулась на живот. Она пыталась уцепиться за сон, удержаться в мире мягкой подушки. Дорогая подушка, милая подушка. Намного мягче, чем в Доме. Если она будет лежать неподвижно…

Шурх.

В полусне она вернулась обратно на маяк, услышала вой ветра и быстрые шаги папы по металлической лестнице. Начиналась буря, и нужно было обязательно поддерживать огонь. В худшем кошмаре, который видела Уна, море Железного Сердца изо всех сил било по маяку, разбивало окна, срывало его с фундамента, бросало Уну прямо в жадную зубастую пасть Лезвий. Что там папа говорил Уне? Что-то важное о Вексфордах и темноте…

Тихий стук в дверь. Уна не забыла подпереть её креслом. Она подумала, может, ей притвориться спящей, чтобы Ани оставила её в покое. Но нельзя забывать и о родителях.

Дверь заскрипела, когда Ани толкнула её. По спине Уны побежали мурашки. Она нашарила лампу на прикроватной тумбочке и включила её.

– Уна, – шепнула кукла-близнец из-за двери.

Уна отбросила одеяло, торопливо подбежала к двери и отодвинула кресло. Пусть Ани думает что хочет об этом препятствии. Образ её собственного лица, склонившегося над ней во сне посреди ночи, был хуже любого кошмара.

Ани хмурилась и, судя по металлическому жужжанию её механизма, из-за чего-то тревожилась. Но в комнату она вошла настолько тихо, что Уна вполне могла бы проспать её визит. «Во сне мы так уязвимы», – подумала Уна, лихорадочно ища взглядом оружие в руке куклы-близнеца. Нет… Ани ведь не собирается на неё напасть?

«Но она может, – сказал тихий, холодный голос в голове Уны. – Если захочет».

Уна щурилась от яркого света, но Ани не моргала. Она нервно стояла у кровати, на её запястьях ясно виднелись механические суставы.

– Уна, я разве не должна была встретиться со Смитами? Я не хочу больше от них прятаться. Они должны знать, что я здесь.

– Я забыла, – соврала Уна. – Сейчас уже ночь, они спят. Может, в следующий раз?

– Пожалуйста, Уна. – Стеклянные глаза Ани блестели. – Я приготовила для тебя сюрприз. Чтобы поблагодарить за помощь.

Уна натянула халат и прошла к лестничной площадке.

– Нет, не наверх, – шепнула Ани, когда Уна встала на лестницу, ведущую на третий этаж. – Вниз.

Уна слишком устала, чтобы злиться. Вниз? Ани же знала, что ей нельзя на первый этаж.

Любопытство всё больше снедало Уну, когда Ани провела её мимо кухни, к погребу. Ани улыбнулась ей, потом открыла дверь, включила свет и спустилась туда, где их ждала карусель.

Ещё до того, как увидеть карусель, Уна поняла, что сделала Ани.

Все планы Уны оказались расстроены – расстроены картиной, написанной украденными красками. Корабли на море. Огромные волны. Маяк. Яркий, словно звезда, прожектор: Чудесное Хрустальное Сердце. Ани словно взяла все рассказы Уны и перенесла их на карусель. Картина получилась очень красивой, и на неё ушли почти все краски Уны.

– Тебе нравится? – с надеждой улыбнулась Ани. – Я и не знала, что умею рисовать, но это так красиво. Всё кажется таким свежим и новым.

– Но это… я не хотела, чтобы ты… ты не спросила! – выпалила Уна. Ей хотелось бросить что-нибудь в Ани; будь карусель размером с музыкальную шкатулку, она бы бросила именно её. Видеть, как кто-то другой расписал её любимую игрушку, было оскорблением. Уна потратила не один день на одно-единственное