Рассказчица - Люси Мод Монтгомери

я не подбила Сару идти на представление, – сокрушалась она. – Я во всем виновата, а наказана Сара, и это несправедливо. Я бы сию секунду отправилась к миссис Рэй и во всем призналась, но в этом случае Сара влипнет еще больше, так что нельзя. Глаз сегодня не сомкну.

Полагаю, Рассказчица действительно не сомкнула глаз – она спустилась к завтраку бледная и скорбная. Но при всем при том чувствовалось в ней какое-то приподнятое возбуждение.

– Я на весь день подвергну себя епитимье за то, что уговорила Сару ослушаться мать, – объявила она со сдержанным торжеством.

– Епитимье? – изумленно отозвались мы.

– Да. Я буду отказывать себе во всем, что мне нравится, и делать все неприятное, что вспомню, чтобы наказать себя за собственную вредность. И если кто-нибудь из вас вспомнит что-то, что я забуду, скажите мне. Я все это ночью придумала. Может, Сара не сильно разболеется, если Бог увидит, что я искренне раскаиваюсь.

– Он в любом случае это видит, тебе не обязательно что-то делать, – высказалась Сесили.

– Моей совести так будет спокойней.

– Мне кажется, на пресвитериан не накладывают епитимью, – с сомнением проговорила Фелисити. – Что-то я не слыхала о таком.

Но все остальные, вообще-то, одобрили идею Рассказчицы. Мы были уверены, что ее епитимья будет исполнена так же живописно и скрупулезно, как и все остальное, что делает Рассказчица.

– Можно положить горох в обувь, – предложил Питер.

– То, что нужно! А я и не подумала. Возьму его после завтрака. Сегодня не ем ничего, кроме хлеба и воды, и то немного!

Мы сочли это истинным героизмом. Сидеть за одной из трапез тети Джанет, будучи в добром здравии и с нормальным аппетитом, и не есть ничего, кроме хлеба и воды, – вот уж где покаяние и расплата из расплат! Нам бы такое не под силу, думали мы. Но Рассказчица справилась. Мы преклонялись перед ней и жалели ее. Правда, как мне сейчас кажется, она не нуждалась в нашей жалости и не заслуживала нашего преклонения. Добровольная аскеза была для нее слаще меда гиметского[15]. Она, хоть и неосознанно, играла роль – и пробовала на вкус наслаждение художника и артиста, намного более тонкое и изысканное, чем любое земное удовольствие.

Тетя Джанет, разумеется, заметила воздержание Рассказчицы и поинтересовалась, не больна ли та.

– Нет. Я просто исполняю епитимью за совершенный грех, тетя Джанет. Признаться в нем нельзя, потому что тогда у другого человека будут неприятности. Поэтому я просто буду нести покаяние весь день. Вы ведь не возражаете?

В то утро тетя Джанет была в прекрасном расположении духа, так что она только рассмеялась.

– Нет, только не переборщи с этой чепухой, – сказала она терпеливо.

– Благодарю. Вы дадите мне горсть сухого гороха после завтрака, тетя Джанет? Хочу положить его в туфли.

– Он кончился, вчера в супе сварила последний.

– Ой! – Рассказчица ужасно огорчилась. – Что ж, значит, придется обойтись без него. Свежий горох – это вообще не больно. Он такой мягкий, просто раздавится, и все.

– А давай, – предложил Питер, – я соберу много маленьких камушков на дороге перед крыльцом мистера Кинга. Они не хуже гороха.

– Ничего такого ты не сделаешь, – отрезала тетя Джанет. – Сара не станет исполнять свою епитимью таким образом. Она порвет чулки и может серьезно поранить ноги.

– А что вы скажете, если я возьму хлыст и отхлестаю себя по голым плечам до крови? – спросила удрученная Рассказчица.

– Сказать ничего не скажу, – резко ответила тетя Джанет. – Просто положу тебя поперек коленей и хорошенько отшлепаю, мисс Сара. Вот и будет тебе настоящая епитимья.

Рассказчица аж покраснела от негодования: получить такую угрозу, когда тебе четырнадцать с половиной, да еще в присутствии мальчиков! Ох какой же жестокой умела быть тетя Джанет!

Уже наступили летние каникулы, дел в этот день не предвиделось, и мы скоро освободились и могли болтаться в саду. Однако Рассказчица не пошла с нами. Она уселась в самом темном и жарком углу кухни с отрезом старой хлопковой ткани в руках.

– Сегодня я не играю, – заявила она, – и ни одной истории не расскажу. Тетя Джанет не разрешает мне положить камни в обувь, но я подложила под спину чертополох, и он колется, стоит мне хоть немного отклониться назад. Я буду обметывать петли по всему этому лоскуту. Больше всего на свете ненавижу обметывать петли, так что вот мне и занятие на целый день.

– Какая польза от петель на старой тряпке? – осведомилась Фелисити.

– Никакой. Красота покаяния в том, что ты испытываешь неудобства. Не важно, чем ты занят, есть в этом польза или нет, тебе просто должно быть сильно неприятно. Ох, интересно, как там Сара…

– Мама днем сходит к ним, – сообщила Фелисити. – Она говорит, никому из нас даже близко нельзя подходить, пока не выяснится, корь это или нет.

– А я придумала тебе серьезную епитимью, – с энтузиазмом сообщила Сесили. – Не ходи сегодня на миссионерское собрание.

На Рассказчицу было жалко смотреть.

– Я и сама об этом подумала, но я просто не способна остаться дома, Сесили. Это больше, чем могут вынести моя плоть и кровь. Я должна услышать речь миссионера. Говорят, его однажды чуть не съели каннибалы. Только подумай, сколько у меня появится новых историй, когда я послушаю его! Нет, я должна пойти, но вот что я сделаю: надену свои школьные платье и шляпку. Это вполне сойдет за епитимью. Фелисити, будешь накрывать на стол, положи мне нож со сломанной ручкой, я его просто терпеть не могу. И еще я каждые два часа буду принимать порцию мексиканского чая[16]. Вкус у него кошмарный, но зато он хорошо чистит кровь, так что тетя Джанет не станет возражать.

Рассказчица сполна испила назначенную ей самой себе чашу раскаяния. Весь день она сидела на кухне и обметывала петли, довольствуясь хлебом, водой и мексиканским чаем.

Фелисити поступила довольно гнусно. Она рьяно взялась за дело и испекла маленькие пирожки с изюмом – на кухне, прямо перед носом Рассказчицы. Запах пирожков с изюмом – это искушение, которому поддастся и бывалый анахорет, а Рассказчица питала к ним особенную слабость. Фелисити съела два в присутствии Рассказчицы, а остальные отнесла нам в сад. Рассказчица через окно наблюдала наш разгульный пир, состоящий из пирожков с изюмом и вишен дяди Эдварда, однако продолжала обметывать петли. Она даже не взглянула на захватывающую часть романа с продолжением в новом номере журнала, который Дэн привез с почты, и не открыла письмо от отца. Пат пришел навестить ее, но даже самым соблазнительным