Подарок из прошлого - Екатерина Алексеевна Каретникова

– Господи… – повторила тётка и вдруг уставилась на Гришку как-то по-новому.

Как будто смотрела-смотрела и вдруг узнала старого знакомого.

– Слушай! – выдохнула она ему в ухо. – Уходи! Сейчас же! Пока Михей не вернулся.

– А где село? – спросил Гришка и поглядел на тётку снизу вверх.

Хоть больше всего на свете ему хотелось мчаться отсюда сию же секунду. И почти неважно – куда.

– По дороге! – махнула рукой тётка. – Иди уже…

И села в пыль, будто приговорённая к расстрелу.

Повторять ещё раз Гришке было не надо. Он наклонился, выхватил из-под ног у тётки крышку с пчелой, бросил её в карман и помчался по дороге. Правда, через какое-то время оглянулся – не передумала ли тётка, не бежит ли за ним. Но она не передумала. Она по-прежнему сидела в пыли и казалась чем-то неподвижным и неживым. То ли грудой тряпья, то ли острым земляным холмиком.

Гришка вздохнул и побежал дальше. Бежалось ему тяжело. Сердце ухало от слабости и от страха. Вдруг тот самый Михей, поймавший его у реки и притащивший сюда, вернётся совсем скоро? И догонит. И снова запрёт в доме. Только караулить уже будет сам – не доверит полоумной тётке, у которой семь пятниц на неделе. Или семь пядей во лбу?

Гришка помотал головой, отгоняя дурацкие мысли.

Скоро ему пришлось перейти с бега на быстрый шаг. А потом и на совсем небыстрый. Теперь пасека была уже далеко и казалась почти игрушечной. Но далеко она была, если идти усталыми мальчишечьими ногами. А если мчаться взрослыми? Гришка сомневался.

На холме дорога сделала петлю и вдруг разошлась в две стороны. Одна уходила вниз очень круто и исчезала почти обрывом. Вторая – сползала будто развязавшаяся шёлковая лента из девчачьей причёски. Гришка остановился, подышал на замёрзшие руки и начал выбирать. Резко уходившая вниз дорога ему не понравилась. Сначала вниз, потом в густые заросли, а дальше, ясное дело, вдоль берега реки. К реке Гришка идти не хотел уж точно. Пологая дорога-лента спускалась в степь и тянулась куда-то к горизонту. Как Гришка ни всматривался, не видно было ни домика, ни сарая. Ничего похожего на окраину села или хоть какое жильё. Это значило одно из двух. Или село, куда спешил Гришка, было ещё очень далеко, или дорога-лента вовсе к нему не вела. И то, и то было плохо. Что хуже – Гришка решить не мог.

Дорога вдоль реки, исчезавшая в зарослях, могла идти к селу. Потому что рядом с селом река была. Но ведь могла она идти и совсем в другое место.

Гришка закусил губу и присел на корточки. Он вспомнил, что когда-то читал про такое. Вот стоит человек и не знает, куда ему повернуть. А между прочим от выбора зависит его жизнь. Или не-жизнь.

Глава двадцать седьмая

Лис. 2021 год

Самолёт опоздал на три часа. Над городом висела гроза, аэропорт не принимал, и их посадили за четыреста километров на военном аэродроме. Самолёт стоял на крайней полосе, почти у самого леса. Через открытую дверь доносился шелест дождя. В салоне сгустился воздух. Он стал даже не тёплым, а влажным и горячим.

Лис сидел, закрыв глаза, и думал. Он думал о том, что почти долетел и почти не долетел. О том, как не хотел уезжать из города, где остались Лиза и Алёнка Званцева. Правда, Лиза скоро сама собиралась в дальние края. Не такие дальние, как Лис, но всё-таки. Двести километров от дома до Петиной дачи – тоже расстояние. Но Алёнка-то никуда не собиралась. И Лис всё серьёзней задумывался, что, может быть, это и есть счастье – сидеть в маленькой комнате, смотреть старое кино и пить с Алёнкой чай из чашек с парусниками? Такое вот уютное счастье.

Лис сомневался, а девчонки на два голоса уговаривали его поехать. Чего ж не ехать, если всё равно вернёшься? К Алёнке, к парусникам, к старым фильмам. Уезжая, он лишался одного – вечеров, когда бродил мимо кирпичной высотки. Высотки, в которой жила Василиса. Но в этом он ни Алёнке, ни Лизе не признался бы. Он и себе предпочёл бы не признаваться, но от себя разве скроешь?

Лис ходил туда не так уж и часто. Может, раз в неделю, и то не всегда. Василису он не встретил ни разу. А вот её мама однажды догнала его на углу у поворота на остановку. Она улыбнулась Лису и пригласила заходить. Заходить обязательно, потому что есть такие связи, которые невозможно порвать, да и пытаться это сделать – преступление. Лис видел, что она нервничает и не хочет его отпускать. Может, и в самом деле виноваты были монеты из дедовой коллекции? Он покивал и обещал как-нибудь позвонить и зайти. А сам подумал, что так и не узнал её отчества. И теперь уже не узнает – зачем?

Утром Лис серьёзно поговорил с мамой. А вечером завернул альбом с монетами в пакет и поехал к той самой высотке. Около подъезда у него пересохло во рту. Около двери в квартиру сердце начало стучаться больно и часто.

Лис провёл сухим языком по губам и почувствовал, что ещё бы чуть-чуть – и появились царапины. От этого ему почему-то стало смешно, и он фыркнул. Можно было бы и рассмеяться, но сердце билось всё быстрее и сильнее. Теперь его удары отдавались одновременно в груди, в ушах и чуть ниже шеи.

Лис на секунду зажмурился и нажал кнопку звонка.

Дверь распахнулась. Из темноты лестничной площадки Лис разглядел только облако прозрачного люминесцентного света и узкий овал лица. От этого неожиданно яркого зрелища резануло глаза.

Он не стал вглядываться. Зачем ему на неё смотреть, если это так больно?

– Это вам, на память, – хрипло выпалил Лис.

А потом сунул пакет Василисе в руки и, не дожидаясь ни слова, ни улыбки, сбежал.

Он всерьёз хотел, чтобы вернулся покой. И к нему. И к Василисиной матери. И к старинным профилям с монет.

На следующий день Лис решил, что дома сойдёт с ума. Он вытащил рюкзак, с которым когда-то ездил к деду на дачу, и сложил туда то, без чего не мог обойтись. Вещей набралось не так уж и много. Лис затянул ремешки застёжки, поставил рюкзак в углу комнаты. От рюкзака пахло доро'гой. Лис взял гитару, провёл пальцем по грифу и аккуратно натянул на неё чехол. Гитара будто бы удивилась, звякнула струнами, спряталась