Пелена. Собачелла - Наталья Шицкая

рядом с покрашенными в жуткий цвет лавками и переполненными мусорками, я парил над всем этим… И совсем не хотел опускаться на землю. С тех пор мы встречались каждый день. И вот теперь она позвала меня к друзьям. Раньше мы никуда не ходили компанией. Только вдвоем. А тут… У ее подруги был день рождения. Дашка уехала раньше на машине с подругой и ее родителями. К вечеру должны были подтянуться остальные гости. Ну и я в их числе.

В эти выходные я как раз собирался домой. Собственно, как и в прошлые. Тогда надо было переписывать прогулянную лекцию, а после идти вместе с Дашкой на аттракционы. Сейчас — вечеринка! Праздник намечался веселый. Но радостного предвкушения я не ощущал. Было неспокойно. Да чего уж там, гадко было. Когда звонил маме, говорил, что опять не приеду, она уже не сдерживала обиды, а просто плакала в трубку. Я быстро пробубнил что-то про подготовку к сложному семинару и отключился. Потом перезванивал отец, но разговаривать я не стал.

«Ворчать будет», — решил я и засунул телефон в дальний карман куртки, чтобы даже вибрации не чувствовать. Не слышу, значит, не звонит! Было это еще в общаге.

Я вытащил мобильный. На экране высветилось четыре не принятых от отца и эсэмэс от мамы. Открывать или не открывать? А вдруг что-то срочное?! Я приготовился отбивать родительские нападки… «Сынок, чудесного вечера. Не волнуйся, я не расстроилась. Борщ отцу варю, лук резала, потому и слезы. Все хорошо. Люблю тебя. Мама». Внутри все сжалось, будто кто ударил. Лучше бы она ругалась! Лук… ага! Так я и поверил! Я чувствовал себя полной сволочью. Звонил редко, месяц не показывался, про лагерь вообще не вспоминал. Точнее, старательно гнал от себя эти мысли, успокаивая свою совесть словами Славки: «Езжай. Я присмотрю».

«Там все хорошо! Джекки, наверное, опять за машинами гоняется. А Булька разбрасывает кашу. Она так смешно мордой в миску тычется, — уговаривал я себя, отлеживая бока на жесткой кровати. Она мне напоминала лежанку в моем собачьем лагере. И ту ночь, когда ощенилась Грета, а я сидел рядом с выводком в обнимку с обогревателем и караулил, чтобы щенки не замерзли. Зима тогда была лютая. Я как-то намекнул маме, что хорошо было бы пустить собак в квартиру, пока холодно, но по одному взгляду понял, что даже заикаться об этом не стоит. Поэтому мы со Славкой говорили родителям, что ночуем друг у друга, а сами сторожили в лагере. В одну из таких ночей Грета и ощенилась. А Славка потом в свое дежурство уснул и чуть гараж не спалил. И себя, и собак! Родители узнали, влетело нам прилично. Славку еще месяц на улицу не выпускали. Зато его родаки разрешили взять к ним на время Грету с щенками. И Слайсика тоже. Он тогда болел.

Славка… Мысли от собак метнулись к лучшему другу. Другу ли? Последние недели две Славка не брал трубку, когда я звонил. По эсэмэскам отписывался коротко: «Занят» или «На парах» — и потом не перезванивал. Мама говорила, что видела его с Драным и его братвой. Славка стал пить. И не удивлюсь, если они подсадили его на что-то похуже.

Я уткнулся лбом в промерзлое стекло. Октябрь в этом году выдался холодным, даже со снегом. И из оконных щелей тянуло морозцем. Он меня отрезвил. Славка… А я-то какой друг? Слинял. Повесил на него лагерь, теперь еще эти… Вытягивать его надо срочно, чтобы потом поздно не было. А лагерь? Он там вообще появляется?

— Газеты, сканворды, журналы… — Звук открывающийся двери тамбура и раздавшийся затем монотонный голос не дали мне додумать. Голос был детский. Он становился все громче и громче и вдруг возник прямо около моего уха: — Дяденька, купи газетку!

— Ошалел? Ты что, ушибленный?! — неожиданно для себя я ввернул любимое слово Собачеллы, и меня снова больно кольнула совесть.

Около лавки стоял мальчишка. На глаза съехала вязаная шапочка с завязками, на плечах болоньевая куртка. В жирных пятнах, похожих на машинное масло, и с длинными, почти до колен, рукавами, из которых выглядывали грязные, красные, с обгрызенными ногтями пальцы. Нос и торчащие из-под шапки уши тоже были красными. На шее у мальчишки висела сумка с газетами. Такие носили толстые автобусные кондукторши. Ими они пробивали себе дорогу в плотной толпе пассажиров.

— Сам ушибленный! Дядя, купи газетку! — ничуть не обидевшись, он снова выкрикнул мне в ухо заученную фразу.

— Отвали, мелкий! — я слегка оттолкнул пацаненка. Привязался, бродяжка. Еще его мне не хватало. Шляются тут по вагонам.

Мальчишка отошел на несколько шагов. Огляделся в поисках свободного места и снова вернулся к моей лавке. Свободно было только здесь. Согнувшись в три погибели, он стащил с шеи сумку и уселся напротив, аккуратно сложив свой скарб на сиденье.

Я недовольно отвернулся, воткнул наушники и врубил Rammstein. Славка все время говорил, что слушаю какое-то старье. А мне нравилось забивать голову непонятными словами и диким дребезжанием. Тогда можно было не видеть и не слышать никого вокруг. Не смотреть же всю дорогу на этого зачухонца? Хоть помылся бы. Весь замусоленный да к тому же дурно попахивает.

Пацаненок сидел тихо, смотрел в окно и что-то нашептывал. Электричка тронулась. Бах! Его огромная сумка полетела под соседнее сиденье. Веером высыпались из нее газеты. Они мокли и тонули в грязных лужах, принесенных пассажирами с улицы на подошвах ботинок. Несколько газет упало около дамочки в белом пальто. Она брезгливо отшвырнула бумагу носком сапога, отчего та расползлась, превращаясь на глазах в месиво.

— Нарожали уродов и не смотрят за ними, — громко, глядя на пацаненка, высказалась дамочка.

Ее поддержала заваленная по самую макушку авоськами бабка:

— На клей, поди-кась, себе наскребает. Вон как в девяностые. Насшибают пятаков, а потом нюхают по подвалам. Голытьба курносая. Милицию надо вызывать, милицию. Сдавать его надо, чтобы не шастал. Если мамки нет, пусть в детдоме сидит.

Мальчишка молчал. Он ползал по полу вагона, собирал уцелевшие газеты и тихо шмыгал носом. Остальные пассажиры тоже молчали. Кто-то стыдливо отворачивался, кто-то смотрел на мальчика с нескрываемым презрением, кто-то сочувствовал ему, но никто не вступился, не защитил перед бабкой и размалеванной дамочкой в белом.

Наконец он снова уселся на свое место, вжался в лавку, скукожился. Так, что красные замерзшие уши почти полностью спрятались под воротником куртки и сверху торчала только макушка. Через секунду из куртки раздались слабые булькающие звуки. Пацаненок не ревел, он тихо постанывал. Мне как-то неловко