Пелена. Собачелла - Наталья Шицкая

И тут я заметил какую-то розовую тряпку. Она тоже принадлежала пацаненку и, вероятно, выпала, когда сумка перевернулась.

— Твое?

Стоны прекратились, и из куртки на меня уставились два глаза. Большие, испуганные, опухшие от слез. Пацаненок рассмотрел тряпку, которую я ему протягивал, резко схватил ее и сунул под куртку.

— Отдай!

И снова спрятался.

— Как хочешь!

Электричка остановилась на станции, двери распахнулись, и вместе с людским потоком внутрь хлынул холодный октябрьский воздух. Мы с пацаненком дружно поежились. Я натянул капюшон, он глубже влез в свою безразмерную куртку. Пассажиры на соседних сиденьях засуетились. Кто-то входил-выходил, менялся местами. Противная дамочка в белом пальто, цокая каблуками, вышла на предыдущей остановке. Бабке с баулами приспичило поужинать. Она развязала туески и теперь жадно, обливаясь жиром, соблазняя окружающих запахом мяса, поглощала чебурек. До дачи мне оставалось проехать половину пути, и желудок напомнил о себе громким урчанием.

Я вытащил из рюкзака пачку сухариков. Половину отсыпал себе, другую протянул пацаненку. Он шарахнулся от меня как черт от ладана.

— Чего?

— Держи, говорю.

И, пока он вертел головой, не понимая, чего от него хотят, я сунул ему в рукав куртки пакетик с сухариками. Он снова дернулся, уже не так испуганно, но несколько зажаренных хлебцев все же выпали из пачки на скамью. Мальчишка тут же сгреб их и отправил в рот. Я даже опомниться не успел.

Дальше мы ехали молча. Он быстро сжевал свою порцию и теперь тайком разглядывал мои новые кроссовки. Высовывал нос из куртки и косился, делая вид, что рассматривает что-то на полу. Я перехватил его взгляд.

— Нравятся?

— Ага.

— Хочешь такие?

Он смутился, засунул подальше под лавку свои жеваные кеды и уткнулся носом в холодное стекло. На окне сразу появилось белое пятно. Мальчишка дыхнул еще раз. Пятно расплылось и стало похоже на человечка. Не хватало только рук и ног. Какой-то неполноценный человечек.

— Ты это… не обижайся. Они не много стоят.

Мне вдруг стало неловко перед пацаненком. Получалось, будто я его дразню.

— Сколько?

Я назвал цену.

— Дорого! — сказал он как-то горько и совсем по-взрослому. И снова отвернулся.

— Так ты ж работаешь? Продай свои газетки, купи кроссовки.

Пацаненок молча покачал головой. Это меня задело. Что он выделывается?! Бедненький-несчастненький. Месячишко побродит с газетками и купит себе что захочет. Я карманные деньги на кроссы полгода копил, изредка выделяя копейки из тех, что тратил на собак. Подрабатывать родаки не пускали. Пока не сказал, что в институт поступаю, отец ни копейки лишней не давал. Потом, правда, расщедрился. Добавил. И еще много чего прикупил. Телефон вот новый…

— Так бабка правильно сказала? Куда деньги тратишь? Пивко и сигаретки? Детям вредно.

Я начинал злиться. До сих пор не понимаю, чего я взъелся на мелкого. Сам от себя не ожидал. Мальчишка испуганно замотал головой:

— Неа, не… Не пиво. Я на молоко. На молоко я… И вот еще.

Трясущимися руками он начал шарить в сумке с газетами. Попадались только какие-то мокрые обрывки, бумага слиплась в бесформенные комки. Нужной вещи на месте не было.

— А где… — выкрикнул он чуть не плача, вскочил с лавки. И тут из-под куртки пацаненка вывалилась розовая тряпка. Та, которую я подобрал с пола.

Мальчишка бережно подхватил вещицу и расправил передо мной. Это был детский комбинезон. Розовый, с мишкой на ножке. Немного потрепанный, видно, что б/у, но вполне еще годный какому-нибудь младенцу. Когда они там носят такие комбезы?

— Сестренке? — спросил я.

— Неа. У меня нету. Это Светке, — сказал он так, будто весь мир вокруг обязан был знать, кто такая Светка.

Пришлось переспрашивать.

— Светка соседская. Теть-Машина дочка. Она еще не умеет говорить и даже ест плохо. Ей или три или шесть месяцев.

Видимо, в этот момент я весь превратился в сплошной знак вопроса.

— Я ей молоко покупаю, — объяснил малой, — и вещи вот!

Каждое следующее слово он произносил все тише и тише, будто стеснялся своего поступка. В конце он совсем зашептал:

— Ей носить нечего.

— А ты при чем?

— Я? — он был явно удивлен моим вопросом. — Они в нашем бараке за стенкой живут. У нее мамка пьет, а она плачет… Чтобы не плакала, ей мамка водку в молоко наливает. И тогда Светка спит. А еще молоко ей водой разводит, чтобы больше выходило. А я ее хорошим молоком пою! Самым дорогим! Из коробочки, а не из пакета.

Глаза у мальчишки засияли от гордости. Голос приободрился.

— Ты откуда это про водку знаешь? — Какая-то сомнительная история вырисовывалась.

— Так все знают. Она сама говорила: «Чтоб не орала, дура». Это она так про Светку. А я ей еще хлеба иногда даю и картошку. Пюрю.

— Ест?

— Знаешь как трескает?! Только много нельзя, живот заболит. Я по телевизору видел, что у детей колики бывают. Это такие бомбочки в животе взрываются. Я утром за газетами бегаю, потом продаю. Еду в город… Тут знаешь какой рынок?! Атас! Можно все-все купить или выменять. Я Светке погремушку на тетрадки менял. И еще костюмчик покупал с кошкой, голубой. И с шариками. И этот, розовый. Там тетенька продает. У нее дочка большая уже, ей не надо. Я Светке хотел еще курточку купить теплую. Она дорого стоит. Я подсчитал. Я умею считать. Она стоит целых пять коробок с молоком!

Мне стало не по себе. Еще минуту назад я злился на этого паренька, что он, счастливчик, работает и может позволить тратить деньги на что угодно. Хоть на чипсы, хоть на вещи, а тут получается вот что… Трудился он не для себя, а для соседской, совершенно чужой ему девчонки. Ладно бы сестра была… И этот рынок около вокзала я знал. Неровными рядами сидели, стояли, прислонившись к деревьям, полупьяные торгаши или старенькие бабульки, приносившие на продажу все, что плохо лежало. Ржавые ключи, отвертки, лампы, стоптанные до дыр ботинки, платья, я даже как-то видел трусы среди всего этого «великолепия». Детские вещи тоже были здесь в ходу. Пьянчужки тащили все это из дома. Из своего или соседского, кто их знает. Наскребали на бутылку и пили тут же, в кустах, прямо около товара. Бабульки собирались кучками и перемывали кости всем проходящим мимо. Им важно было не поторговать, а провести время. Вот по этому «атасному» рынку гулял восьми-девятилетний мальчишка и радовался покупке заношенного детского комбинезончика.

— А родаки чего? Понятно, у девочки мать пьет, а твои-то как тебя отпускают? Школа