ЖИЗНЬ ЖЕ... - Александр Васильевич Етоев

чёрного круга прямо ему в лицо смотрела чужая незнакомая морда в гладкой слипшейся шерсти и с кровавыми обводами век. Это был его Волк, но не такой, каким он привык его видеть днём. Глаза собаки были открыты, но в них жил только сон, они казались выточены из стекла, и лишь глубоко на дне едва-едва пробивался маленький лучик жизни.

Собака его не видела. Она спала, дыхание пса было ровным. С таким Седой не сталкивался ни разу. Он даже позабыл на мгновение о голосе в траве у забора. Верный Волк, знавший и топор, и палку хозяина, дрыхнет, как последний предатель, в вонючей свой норе, а хозяина в это время...

Седой ткнул твёрдым пальцем в скользкую собачью губу. Пёс вздрогнул во сне, судорога прошла по телу, но позы он своей не сменил. Волк не хотел просыпаться. Чужой близко, чужой у забора. Но ни и лая, ни клочьев пены, ни наскоков и глухого рычания, когда пёс отбегает наискось от врага, уворачиваясь от занесённой руки.

- Скотина! - Седой плюнул в собачью морду, потом просунул руку в дыру и нащупал на жёлобе справа тёплую от собачьего жара бутылку. Такая у него была хитрость. Седой прятал в конуре поллитровку. Ни от кого. Просто приятно думать, что вот есть на земле место, про которое знаешь: свято.

И тайну святого места охраняет клыкастый Волк.

Не охраняет. Спит собачьим сном, сук видит.

Седой отвинтил пробку и хлебнул, запрокинув голову, крепкой горячей жидкости. В стекле бутылки отразился пожар. Ветер за рекой смахнул с языков пламени завесу дыма и гари или молния просверлила воздух - Седому было плевать. Он утёрся, убрал бутылку и с силой дёрнул пса за ухо. Пёс зарычал во сне, но не проснулся.

- Что, - обернулся он к источнику ненавистного голоса, - за дурака меня держишь? С такими тебе легко? А много у тебя таких-то? А? Сволочь.

- На мою жизнь хватит. - Голос над ним смеялся. - А она у меня до-о-о-олгая.

У Седого потемнело в глазах. Злость прорвалась наружу. Водка подхлёстывала его изнутри, и сердце прыгало чёртом.

- Сволочь, - повторял он, вдавливая подошвы в траву. Он шёл к проклятому месту, и голос пока молчал. Трава стояла спокойно, лишь ветерок, дувший к дому от леса, приглаживал верхушки стеблей, и на траву набегала рябь.

Седой шёл, угрюмо выпятив челюсть. Про топор он и думать забыл, шёл, сжав кулаки и ворочая под пиджаком мышцами. Шея его надулась, лицо побурело от крови, он сейчас походил на старого отчаявшегося быка, который в последний раз сражается за обладание тёлкой. Последний метр он не шёл, а волочил по траве ноги, они путались в коротких стеблях, и почему-то мысль о косе, которую надо бы поточить, и траве, которую надо выкосить, отвлекала его от страшного.

Он ступил в заколдованный круг, откуда с ним говорил голос. Здесь не было никого. Трава росла, как везде. И земля была как земля. В полутьме возле ног он видел привычное мельтешение насекомых. Набухал и растягивался беспечно выползший дождевой червь. Маленький оранжевый паучок карабкался на лист подорожника.

- Я здесь. - Голос раздался справа. Вихрь прошёл по траве, и под ветками старой яблони трава вздыбилась, как от страха. - В догонялки будем играть? Я не против. Давай, Седой, догоняй. Только помрёшь ведь, и ничего у тебя не будет. Шиш вместо того, что просил. Побереги сердце, Седой.

Кулаки разжались сами собой, и злости вроде бы поубавилось. Жирные капли пота набухали в корнях волос, потом стекали медленно по морщинам, холодом окатывая лицо.

- Успокойся, Седой. Думаешь, я тебе враг? Я такой же для тебя враг, как и для всего вашего рода. Так что будь умницей, подожди. И вино допей. Допей, Седой, вино помогает.

Седой не стронулся с места. О вине он больше не думал. Обруч упал с головы или же гроза уходила, но стало легче дышать, и телу сделалось легче. Только одно мешало, мысль, может быть, важная подкатывала, накатывала, как волна на прибрежный камень.

Что ж это он? Как так получилось, что нужно просить чужого? Это ему-то - ему! - елозить перед чужим, ползать перед ним на карачках. Дерьмо лизать.

Он гнал эту мысль прочь, сейчас она была лишней. Но кто-то упрямо её подгаживал к внутренним берегам, будил, не давал пропасть.

Когда же это ты ползал, Седой? Трясся и лизал много ли? Было такое? Перед тобой ползали, а не ты. У тебя дерьмо с сапог лизали.

«Я жить хочу, - сказал он себе другому, тому, кто бесконечные годы сидел в нём, зажавшись в угол, подрёмывал, помалкивал до поры. - Жить, а не подыхать от старости».

«Скажи ещё, что от совести».

«Убирайся, я жить хочу».

- Устал. - Он сел на траву и обхватил колени руками. Голос его дал трещину. - Может, пора уже? Что тебе ещё надо?

- Немного. Всё, что надо, ты уже сделал. Погоди чуток, сперва надо встретить гостя.

- Гостя? Какого гостя?

- Какой бы гость ни был, а встретить его придётся. Здесь от меня мало зависит.

Звук автобусного мотора, на время приглушённый грозой, снова выплыл из темноты. На выбоинах перед мостом привычно загрохотало, и скоро пляшущий свет озолотил участок шоссе за лугом у поворота.

«Который же теперь час?»

Вдруг до него дошло, что время ещё не позднее. Одиннадцатичасовой автобус рейсом на Первомайскую - значит, ещё не ночь, и до полуночи целый час. Тучи, гроза, чёрный чулок над землей сделали своё дело.

Автобус закашлялся, тормозя, и остановился на повороте. Скрипнула гармошка дверей, кажется, кто-то вышел. Световые квадраты окон качнулись и уплыли в сонную заволочь.

«Кого еще чёрт принёс?» - подумал он недовольно и вдруг вспомнил про гостя, о котором они только что говорили.

Сначала он услышал дурацкий свист на лугу, потом шелест травы и шаги, а следом из туманного марева показалась пританцовывающая фигура.

«Тоже мне, гость. Сосед, рожа вахлацкая, чтоб его скорей посадили».

- Здоров, дед. Я должок тебе привёз, косу, - сказал сосед не по-вечернему громко и ногой отпихнул калитку. - Ты чего сегодня такой? Помирать собрался?

«Пьянь. - Седой поморщился. - Я жить собрался, дурак. Помирать - это тебе».

- Давай, - он протянул руку к косе, - давай, давай. Некогда мне.

Пришедший махнул рукой в сторону города, за реку.

- Новость слыхал? Про пожар. Молния в библиотеку