ЖИЗНЬ ЖЕ... - Александр Васильевич Етоев

А как мы договаривались? И где мы договаривались, помнишь? Седой, благодари Бога или кто у тебя вместо Него, что в бочке просто вода. Это я тебя пожалел, старость твою пожалел. Другие ныряют в бочку с дерьмом, ещё и благодарят меня за это.

- Я не верю, я тебя ни разу не видел. Голос, глаза, мне этого мало. Это правда, что у тебя рожа козла и на ногах копыта?

- Правда, не правда, не всё ли тебе равно. Полезай, пока я не передумал.

- Ладно. Я знаю, ты просто хочешь меня обмануть - убить. Но ты сказал правильно: мне сейчас всё равно. Убьёшь - пусть так. От козла вонючего много ли можно ждать?

- Много, Седой, много. Ты вот ждёшь.

Седой устал говорить. Он подошёл к бочке и ногтем поковырял ржавчину. От зелёной, зацвётшей воды пахло болотной гнилью. Пятна масла и дохлые пауки лежали на неподвижной воде и медленно колебались от тяжёлых шагов человека.

Седой проглотил забившую рот слюну и забрался на бетонную глыбу.

- Прыгай, бочка без дна. Задержи дыхание и прыгай.

На мосту в проезжавшем грузовике слышали, как кто-то крикнул на берегу. Да мало ли какая компания гуляет, пропивая добычу. Вниз, в темноту не полезешь.

Сам Седой своего крика не слышал. Уши его забило водой. Он почувствовал, что воздух кончается, безвоздушная горькая жижа раздувает его изнутри - вот-вот, и лёгкие лопнут, разъеденные паучьей смертью.

«Обманул... умираю... умер». - Слова крутились красными червяками и тут же пропадали в мозгу.

И вдруг тяжесть ушла. Воздух потёк отовсюду, вытесняя из лёгких смерть и голову обдавая холодом.

Седой плохо что понимал, глаза его подёрнулись плёнкой, но он знал, что живой, и, значит, обмана не было. Он стоял, упираясь в землю локтями, коленями и пальцами помертвевших ног. Руки его тряслись, а голова падала то и дело и больно билась о землю.

Так продолжалось долго. Он медленно приходил в себя. А когда в голове прояснело, он встал нормально, по-человечески и ладонью протёр глаза.

Ночи не было. Стоял светлый день, может быть, утро, река впереди рябила, и вдали, на том берегу, над откосом блестели крыши. Воздух просверливали дымки, в домах готовили пищу.

Седой остро ощутил голод, обернулся и увидел свой старый дом. Он стоял, как и всегда, одинокий и как будто обиженный этим своим одиночеством. Углы дома таяли в солнечном свете. Весь он был зыбок и походил на большую размытую картинку, или зрение Седого ещё не оправилось после странных событий, или восходящее солнце так исказило вид.

Что-то чёрное, до боли знакомое мелькнуло на фоне дома. Большая собака. Волк. Он выбежал навстречу хозяину, словно того не было много лет. Хвост его юлил по земле, и морда моталась из стороны в сторону, рассыпая вокруг себя белые хлопья слюны.

Не добежав, он вдруг подпрыгнул на месте, удивлённо и обиженно взвизгнул и, поскуливая, захромал к Седому. Заднюю лапу Волк поджимал под себя, лапа была в крови, и тонкая кровавая лента тянулась за ним следом. На ходу пес оглядывался то и дело, и там, куда он смотрел, блестела узкая полоска металла.

Седой шел к дому и всё старался понять, что же такое было, вспоминал и не мог вспомнить, только голова разболелась и в затылке заколотилась кровь.

У забора прозвенел колокольчик. Седой подошёл к калитке и по-хозяйски поправил вырезанную из фанеры звезду. Потом вздрогнул, посмотрел на неё, нахмурился. Откуда взялась звезда?

Почтальон ждал у калитки. Он сидел на старом велосипеде, ногу уперев в землю и держась рукой за забор.

- Здравствуй, - сказал он, блеснув из-под козырька глазами и протягивая Седому конверт.

- Мне?

Седой взял конверт и стал удивлённо его рассматривать. Прочитал адрес, пожал плечами. С трудом разобрал имя. Смирнова В. И. Имя очень знакомое. Когда-то он его знал. Давно, очень давно. Но мало ли на свете Смирновых?

Он надорвал конверт, вспомнил, что не один, и посмотрел на незнакомого почтальона. Уезжать тот, видно, не торопился и как раз вытаскивал папиросы.

«“Звёздочка”, - подумал Седой. - Надо же!»

Сколько лет он не видел «Звёздочку»... Седой отвернулся и раскрыл сложенный вдвое листок бумаги.

«Лёшенька, Алексей Иванович...»

Рука у Седого дрогнула, ветер вырвал листок с письмом и бросил на траву у забора.

Почтальон смотрел на Седого и не уезжал. Папиросу он почти докурил и носком сапога раскручивал на велосипеде педаль.

- Не помните меня, Алексей Иванович? Забыли? А я вас помню.

Рука Седого, протянутая, чтобы поднять письмо, замерла и повисла в воздухе.

- Колбухин я, гражданин начальник. Колбухин я, теперь вспомнили?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

КЛЮЧ К СЮЖЕТУ

В озере водились ерши. Это выяснила сначала Улька, которая на обыкновенную муху выловила первого ёршика. За ним второго, третьего и четвёртого. Были они скользкие и сопливые и, как в сказке о золотой рыбке, обещали безголосыми ртами выполнить любое желание, лишь бы им вернули свободу.

Улька освободила их всех, не попросив ничего взамен.

- Улька, - сказал Коровин, - с тобой точно пропадёшь с голоду.

- Макаронами питайся, если голодный, - равнодушно сказала Улька.

«Ладно, люди на земле разные, - молча согласился Коровин, - зачем спорить из-за разницы во взглядах на жизнь».

Он отошёл от Ульки и стал высматривать в прибрежном песке блёстки драгоценных металлов.

В кустах раздался медвежий треск, на берегу появился Пашка,

- Видел бабку, - сообщил он.

Коровин оторвался от поисков и посмотрел на Пашку, как на калеку.

- Видел бабку? Остолбенеть можно! В посёлке этих бабок каждая первая.

Пашка его будто не слышал.

- Я её в лесу видел. Она закапывала что-то под ёлкой.

- Клад небось. - подмигнул Коровин.

- Я не знаю, может, и клад. Она всё время озиралась, пока закапывала.

- Место помнишь? - Коровин заволновался и стал пяткой рыть прибрежный песок.

Коровина понять было просто.

Третий день они скучают на даче - солнце, воздух, молоко и так далее, - и до сих пор ни одного приключения. Неужели наконец клюнуло? Приключение, как ёршик на муху.

- Место помню, - ответил Пашка. - Три пенька, две кочки и эта ёлка. В трёх шагах от высоковольтной линии.

Разговор перебила Улька.

- Мальчики, - сказала она, - надоели мне эти ёршики, пойдёмте лучше на