Цветок Бельгард - Джейми Лайлак

Как жаль, что я не подошла к ней и не поговорила, не поблагодарила за поддержку…

– Анжелика всегда мне нравилась, – продолжает мама. – И кажется, это было взаимно. Недаром на Придворном балу, когда все кругом уже ждали оглашения результатов, уверенные, что победу отдадут Ванессе или Скарлетт, Анжелика отвела меня в сторонку. И сказала, что победительницей объявят меня, – хотя обычно так не делают.

– Ого! А зачем она тебе это сказала?

– Представь себе! Точно не знаю, но, думаю, хотела, чтобы я поняла, что у меня есть выбор, что я могу не принимать победу, если не хочу. Еще она сказала то же, что я тебе сегодня: что титул Цветка, разумеется, дает женщине новые возможности, но это не предел мечтаний. Заверила меня, что я смогу состояться и без бутоньерки, прицепленной на грудь завидному жениху.

– И что же было дальше? Ты отказалась от титула?

– Да.

– Почему?

– Потому что тогда уже познакомилась с твоим отцом и полюбила его. Мне не хотелось выбирать дорогу, проложенную за меня другими людьми, путь, на котором моего возлюбленного ни за что не примут, заклеймив мещанином.

– Ох, они бы и правда не допустили вашего с папой союза, – шепотом рассуждаю я. – Сватали бы тебе богатеньких кавалеров одного за другим, пока он не сбежит.

– Именно, – подтверждает мама. – Они любят превращать женщин в светских львиц под стать себе.

От этих слов меня пронзает боль. Я вспоминаю Бо, который наряжал меня и водил в шато. Косички и ленточки, которыми украсили мне голову в Садах. Должно быть, он думал, что я смогу победить, только если стану как все.

– Мне не хотелось соответствовать их ожиданиям, – продолжает мама тем временем. – Я мечтала прожить всю жизнь с твоим отцом и стать матерью. И вырастить добрых, сильных духом детей, чтобы в мире стало чуть светлее. Потом родилась ты, и оказалось, что счастье вовсе не в номинации от Цветочного двора. А в тебе. Ты сделала меня мамой. Вы с твоей сестренкой день за днем – и неважно, удачный он или нет, – исполняете мою мечту. Я достигла того, к чему так стремилась. Я воспитала прекрасных детей. И сейчас понимаю это так явственно, как еще никогда прежде.

Я заключаю ее в объятия – кажется, мы уже много лет не обнимались так долго, даже если сложить все объятия вместе. На душе теплеет. Как же здорово быть любимой теми, кого любишь сама!

Спустя время мама отстраняется и обводит меня веселым взглядом.

– Ну что, одеваться будешь или как?

– На бал? Да у меня ведь даже нет кавалера! Не могу же я пойти одна!

– Кто сказал, что не можешь? – помахивает она приглашением. – Нигде не написано, что без кавалера нельзя. О твоем появлении объявят, даже если придешь одна. Не зря же ты столько дней шила платье! Вставай! Будем собираться!

– Ну мам…

– И слушать ничего не хочу!

Я поднимаюсь следом за ней, понимая, что она права. Не стану пропускать единственный бал в жизни из-за какого-то глупого мальчишки!

Мама открывает дверь, и мы слышим тихий шепот Виолетты – все это время она подслушивала нас под дверью, а теперь тщетно пытается спрятаться.

– Эй, куда побежала? – окликает ее мама.

Виолетта робко оборачивается к нам, стоя посреди лестницы. Боится, что ее сейчас будут ругать.

Но нет – мама только заговорщически улыбается.

– Бальное платье Эви само себя не взобьет, Ви! Нам нужна твоя помощь!

Сестренка взвизгивает и со всех ног бежит к нам.

Наряд застегивают на мне, поправляют, подкалывают, а потом мама куда-то уходит, бормоча себе под нос. Виолетта же с улыбкой наблюдает, как я разглядываю себя в зеркало. Наряд у меня лоскутный – он сшит из остатков нежно-розового платья, порванного Рашель, кусочков лавандовой парчи от испорченного наряда Джозефины и мягкого бархата табачного цвета от герцогского пальто. Образ я дополнила блестящим чокером, подаренным мне Розой Бертен тогда во дворце. Даже я готова признать: получилось очень красиво. Я чувствую себя… собой.

Парикмахерши мы все неважные, но мама постаралась от души – часть волос она уложила на затылке, а спереди оставила две тонкие косички. Прическа вышла не очень модная, но мне она идет, как и платье. Торопливо хватаю со стола маску, сделанную из маминых кружев и сахарных жемчужинок из пекарни, и прошу Виолетту завязать ее – у нее получается аккуратный бантик. Мои уроки не прошли даром!

– Надеюсь, и я когда-нибудь стану тобой! – говорит сестренка. Ее глаза сияют от восторга.

– Нет, ты станешь собой, а это гораздо лучше, – говорю я, опустившись на корточки, и поправляю ее тугие кудри.

Виолетта улыбается – так широко, что становится видно все зубки, а глаза превращаются в узкие щелочки, утопая в румяных щечках.

Когда я снова встаю и ловлю свое отражение в зеркале, в уме вспыхивает мысль, которую оказывается не так-то просто прогнать. Жаль, что рядом нет Бо. И в то же время я злюсь на себя за то, что мне его так не хватает. Не того Бо, каким он в итоге оказался, а того, каким я его себе представляла. А если этого хорошего Бо не существует, получается, его образ – просто соломенное пугало, доверху набитое моими фантазиями о любви и о качествах, которыми должен обладать человек, чтобы мне понравиться. И как я могла так ошибиться?

Впрочем, как бы ни глупа эта мысль, как бы я сама от нее ни открещивалась, мне хочется, чтобы он пришел. Чтобы он стал лучше – если не для меня, то для себя самого.

Дверь снова открывается.

– И последний штрих! – говорит мама и, присев рядом со мной на колени, пришивает к подолу платья последний лоскуток – бархатный, темно-оливкового цвета. Из этого самого бархата бабушка когда-то сшила ей самой платье на Придворный бал. Закончив работу, она расправляет юбки. – Ну все, теперь идеально!

В дверь стучат, а потом папа зычно спрашивает:

– Вы там все одеты?

– Да, заходи, дорогой! – зовет мама.

– О, ты готова, отлично! – говорит он мне с явным облегчением.

– «Отлично»? – недоуменно переспрашиваю я. – А почему?

Отцовские губы трогает улыбка.

– Там внизу тебя кое-кто ждет.

– Джозефина вернулась? – спрашиваю я. – Скажи, чтобы не теряла времени и бежала на бал!

– Нет, не угадала. Иди вниз и сама посмотри, – велит отец.

Подбегаю к окну и вижу неподалеку от пекарни экипаж – единственный, что остался на нашей улице. Это что, герцог? Не может быть. Тогда