Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

которая может удовлетворить читателя двадцатого века», она в определенной мере лежит вне искусства, и все же она, по мысли Шаламова, обладает художественной и документальной силой одновременно: «Достоверность протокола, очерка, подведенная к высшей степени художественности, – так я сам понимаю свою работу»[111].

Известно, что Солженицын предлагал Шаламову проделать огромный и едва посильный одному труд по созданию «Архипелага» вместе, но Шаламов отказался. Его взгляд на литературу и на человека в крайних, запредельных, нечеловеческих состояниях откровенно пессимистичен. Солженицын же скорее оптимист. Его интересуют не только бездны человеческого падения, но и высоты сопротивления, пассивного или активного. И если рассказы Шаламова о Сопротивлении, такие, например, как «Последний бой майора Пугачева», крайне редки, если сам он в письме к Солженицыну говорил, что «желание обязательно изобразить «устоявших» – это тоже «вид растления духовного»», то Солженицына более интересуют именно устоявшие, нашедшие в себе силы к сопротивлению той чудовищной машине, сломить которую, казалось бы, просто невозможно. «Так не вернее ли будет сказать, что никакой лагерь не может растлить тех, у кого есть устоявшееся ядро, а не та жалкая идеология “человек создан для счастья”, выбиваемая первым ударом нарядчикова дрына?»

«Архипелаг ГУЛАГ» композиционно построен не по романическому принципу, но по принципу научного исследования. Его три тома и семь частей посвящены разным островам архипелага и разным периодам его истории. Именно как исследователь Солженицын описывает технологию ареста, следствия, различные ситуации и варианты, возможные здесь, развитие «законодательной базы», рассказывает, называя имена лично знакомых людей или же тех, чьи истории слышал, как именно, с каким артистизмом арестовывали, как дознавались мнимой вины. Достаточно посмотреть лишь названия глав и частей, чтобы увидеть объем и исследовательскую дотошность книги: «Тюремная промышленность», «Вечное движение», «Истребительно-трудовые», «Душа и колючая проволока», «Каторга»…

К трагической, лагерной, стороне советской жизни обращались многие писатели. Среди них – Е. Гинзбург, автор художественно-мемуарной книги «Крутой маршрут» (Т. 1–1967 г.; Т. 2–1980 г.), А. Жигулин, рассказывающий о колымских лагерях в автобиографической повести «Черные камни» (1988 г.), В. Ажаев, автор повести «Вагон» (1966 г., опубликована в 1988 г.). Композиционно роман В. Ажаева построен как исповедь вернувшегося из заключения человека, пытающегося рассказать своей жене, что он пережил. Прелесть и уют домашнего быта, которыми он наслаждается теперь, контрастируют с чудовищной ситуацией тюремного вагона с решетками на маленьких окошках, в котором невинных людей вместе с закоренелыми уголовниками везут по этапу. По своей эстетике «Вагон» соотносим с «новой прозой» В. Шаламова. Это скрупулезное и правдивое исследование трагического мироощущения абсолютно честного человека, юноши-максималиста тридцатых годов, с того самого момента, когда он теряет свободу. Пересыльный вагон с решетками, его будни, описанные со страшными натуралистическими подробностями, становятся символом несвободы и насилия над личностью, таким же символом, как тюремный воронок в романе А. Солженицына «В круге первом» и «Архипелаге ГУЛАГе».

Тематически близкими к лагерной прозе оказываются произведения 60–70-х годов, обращенные к самой социально-политической ситуации сталинского времени, к мироощущению человека, живущего под гнетом ожидаемого ареста: «Московская улица» Б. Ямпольского, воспроизводящая экзистенциальный ужас ожидания беспричинного ареста, «Дом на набережной», «Время и место» Ю. Трифонова, «Ночевала тучка золотая…» А. Приставкина, «Дети Арбата», «Тридцать пятый и другие годы» А. Рыбакова, «Белые одежды» В. Дудинцева.

Проблема ориентации человека в историческом пространстве оборачивается вопросом о соотношении частного и исторического времени в прозе Ю. Трифонова. Его герой стремится к обретению своего места в историческом пространстве национальной жизни: «Моя почва – это опыт истории, все то, чем Россия перестрадала», – скажет любимый персонаж Трифонова историк и писатель Гриша Ребров из повести «Другая жизнь».

Прозу Трифонова часто называли городской прозой. Во-первых, по аналогии с деревенской, во-вторых, потому что Трифонов как серьезный писатель, идущий по своему и очень индивидуальному пути, заявил о себе в «московском» цикле повестей: «Обмен» (1969 г.), «Долгое прощание» (1971 г.), «Предварительные итоги» (1970 г.). Этому предшествовало почти два десятилетия мучительных поисков своего почерка и своей темы. Слава к писателю пришла очень рано: за роман «Студенты», дипломную работу, написанную на последнем курсе Литинститута, молодой прозаик, сын репрессированных родителей, получил в 1951 году Сталинскую премию. После славы пришла почти немота: не спасали ни командировки в Среднюю Азию за писательским материалом, вылившиеся в средний производственный соцреалистический роман «Утоление жажды» (1963 г.), ни работа спортивного журналиста, дающая возможность наблюдать за человеком в экстремальных ситуациях напряжения всех жизненных сил. Свою тему – частный человек на перекрестках исторического времени – Трифонов обрел в «московском» цикле. Она становится центральной и едва ли не единственной для всего последующего творчества.

Недаром героем повести «Другая жизнь» (1975 г.) становится профессиональный историк. В этой повести Трифонов делает одно из самых существенных художественных открытий своей прозы: выводя историю из сферы научных исследований и учебников, имеющих весьма опосредованное отношение к сегодняшнему, он показывает историческое время как актуальное, присутствующее в настоящем. Это открытие он доверяет своему герою, профессиональному историку Сергею Троицкому, пишущему диссертацию о царской охранке, стремящемуся найти живых людей, свидетелей того времени, участников событий. Среди них – ветхий старичок, забывший обо всем, что когда-то знал и помнил, некто Кошельков Евгений Алексеевич, портной, служивший в магазине «Жак» на Петровке и значившийся агентом московской охранки под кличками «Тамара» и «Филипчук». Сергей Троицкий хочет найти живую нить, проходящую через людские поколения. «Старичок был ничтожно мал в ту пору, пылинка в бурю, однако прошло пятьдесят три года – пылинка странным образом еще существует, еще пляшет в луче солнечного света, хотя все вокруг смыто, унесено…»

Тема истории, пропитывающей современность, дополняется пристальным интересом к сталинскому периоду, к исследованию социально-политических предпосылок создания репрессивного режима (повести «Дом на набережной» (1976 г.), роман «Время и место» (1980 г.), неоконченный роман «Исчезновение», опубликованный в 1987 году, спустя шесть лет после смерти писателя). В них отразился его личный жизненный опыт: детство и юность героя проходят в привилегированной семье, принадлежащей советской партийной бюрократии, где воспоминания о революционном прошлом отца формируют семейную мифологию, при этом безмятежное детство в доме на набережной обрывается репрессиями: родители оказываются жертвами той самой машины, которую вольно или невольно выковывали сами.

Юрий Трифонов – писатель, для которого проблема времени была самой болезненной проблемой человеческого бытия. «Увидеть, изобразить бег времени, понять, что оно делает с людьми, как все вокруг меняет, – в этом видел он свою творческую задачу. – Время – таинственнейший феномен, понять и изобразить его так же трудно, как вообразить бесконечность… Но ведь время – это то, в чем мы купаемся ежедневно, ежеминутно… Я хочу, чтобы читатель понял: эта таинственная “времен связующая нить” через нас с вами проходит, что это и есть нерв истории»[112]. Все его герои так или