Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

передать эстафету подобного миропонимания своему сыну и внуку. Она точно формулирует свою вину перед мертвыми: «Не помереть мне в спокое, что я от вас отказалась, что это на моем, не на чьем веку отрубит наш род и унесет».

Впав в некое странное забытье в момент прощания с родными могилами, Дарья видит пугающий полусон (или полуявь?): «Ей представилось, как потом, когда она сойдет отсюда в свой род, соберется на суд много-много людей – там будут и отец с матерью, и деды, и прадеды – все, кто прошел своей черед до нее. Ей казалось, что она хорошо видит их, стоящих огромным, клином расходящимся строем, которому нет конца, – все с угрюмыми, строгими и вопрошающими лицами. И на острие этого многовекового клина, чуть отступив, чтобы лучше ее было видно, лицом к нему одна она. Она слышит голоса и понимает, о чем они, хоть слова звучат и неразборчиво, но самой ей сказать в ответ нечего. В растерянности, в тревоге и страхе смотрит она на отца с матерью, стоящих прямо перед ней, думая, что они помогут, вступятся за нее перед всеми остальными, но они виновато молчат. А голоса все громче, все нетерпеливей и яростней… Они спрашивают о надежде, они говорят, что она, Дарья, оставила их без надежды и будущего».

Финал повести можно воспринять как совершенно реальный: плывущие на катере за последними обитателями острова заблудились в ночном тумане и не нашли Матёру, где в единственном оставшемся бараке коротают последнюю ночь Дарья, Катерина, Богодул, Сима с мальчонкой Колей, Настасья. Но, думается, финал содержит и иной, мистико-символический план. Матёра со своими жителями, не желающими ее покидать, с Хозяином, прощальный голос которого слышится в бараке, не желает покоряться своей судьбе и сама, еще до затопления, до приезда государственной комиссии, уходит с лица земли, растворяется в тумане, скрывается, подобно Китежу, спасающемуся от монголо-татарского нашествия, на дне озера.

Что дает основания для такого рода трактовки финала? На последних страницах повести Павел, идущий по новому поселку, уже заселенному «утопленниками» – жителями подлежащих затоплению деревень, вспоминая о матери, думая о скором переселении, не может поверить, что когда-нибудь она вступит в этот поселок. «Что-то не давало, не пускало поверить – хоть ты что делай! – ни в какую невозможно было это представить себе, перед глазами тотчас опускалась пелена».

Плывущие к Матёре в ту же ночь на катере Павел, Петруха и «ответственный за переселение» местный чиновник Воронцов видят туман иначе, чем ночующие в бараке. Для них туман – пелена, закрывшая Матёру: «все кругом казалось заполнено мягкой, непроницаемой плотью»; «туман стоял сплошной стеной»; «Павел не помнил, чтобы он когда-нибудь попадал в такой туман, настолько густой и плотный, что с трудом, будто из глубокого и темного колодца, пробивалось смутное мерцание воды. Глаза упирались в сплошное серое месиво и невольно зажмуривались, закрывались от ее близости». И слова местного руководителя Воронцова, произнесенные уже не командным голосом, а в растерянности: «Где мы? Почему так долго? Остров, что ли, потеряли?» – можно истолковать символически: туман укрывает Матёру, спасает ее, переносит в другое время и пространство, недоступное ни Павлу, ни «ответственному чиновнику».

Обитатели же острова видят туман совсем иначе: он несет с собой странный неземной свет, как бы обещая некое мистическое инобытие: «Какой-то дальний, издонный холодный свет кружил по курятнику, смутной рябью падал на стены и лица, тенетил дверь напротив окошка. И завороженные этим светом, в молчании и потерянности, старухи забылись». Туман закрывает и сохраняет собой людей, не пожелавших оставить свой Дом: «в окне стоял мглистый и сырой, как под водой, непроглядный свет, в котором что-то вяло и бесформенно шевелилось – будто проплывало мимо.

– Это че – ночь уж? – озираясь, спросила Катерина.

– Да, однако, не день, – отозвалась Дарья. – Дня для нас, однако, боле не будет.

– Где мы есть-то? Живые мы, нет?

– Однако что, неживые.

В мерцании проносятся мимо, точно при сильном вышнем движении, большие и лохматые, похожие на тучи очертания» – это туман, приносящий мистическое спасение, укрытие Матёре и ее людям, не пожелавшим, чтобы именно на них прервался многовековой клин рода, не изменившим солидарности с ушедшими до них человеческими поколениями и решившимся остаться с ними.

«Прощание с Матёрой» – вершинное произведение деревенской прозы, это катарсис той исторической трагедии, которую пережила русская деревня XX века. Распутин сумел показать бытийный идеал, созданный русской деревней, идеал несбыточный, но имеющий четкие исторические координаты и несомненную нравственную силу.

Распутин вспоминает о прошлом и не судит предков за то, что они недодали или недоделали, за то, чем была несовершенна их жизнь, но склоняется перед ними в благодарном поклоне за то, что они дали и сделали. Писательскому суду, скорее, подлежат современные поколения, которые утратили прежние идеалы, которым недоступна возможность ни увидеть их, ни понять, ни оценить.

«Прощание с Матёрой» завершает круг развития деревенской прозы: В. Распутин показал, что на дно рукотворного моря ушла не деревня, не остров, на котором она стояла; в пучину вод или в спасительный укрывающий туман ушла русская деревня в целом, ее культура, цивилизация, созданная ею, то есть то, что было предметом изображения деревенской прозы. Подтверждением тому десятью годами позже стала его же повесть «Пожар» (1985 г.), где описывается жизнь после того, как Матёры не стало. Сосновка, в которой и происходит действие повести, где горят склады, где ночной огонь высветляет лица и души ярче, чем свет дня, – это как раз то, что осталось после затопления Матёры: поселок городского типа, поселок-бивуак со смешанным социальным составом. Здесь и крестьяне из затопленных деревень, и «архаровцы», люди «перекати-поле». Этот поселок не может создать ничего, ничего не может дать своим жителям, кроме агрессивности, злобы, глубинной потребности воровства и хамства. Автор может лишь с горечью констатировать пожар – стихию, хищно пожирающую остатки деревенского мира и человеческую душу, утратившую жизненные и бытийные ориентиры.

Типологически близка к «Пожару» повесть В. Астафьева «Печальный детектив» (1986 г.). В центре обеих повестей – герои, представляющие сходный тип личности: это думающие, образованные, склонные к рефлексии над самыми глубинными философскими вопросами люди. И Иван Петрович, шофер из Сосновки («Пожар»), и милиционер Леонид Сошнин («Печальный детектив») уязвлены вселенским разгулом зла, катастрофическим падением нравов, утратой и обществом, и человеком нравственных ориентиров, тотальной дезориентированностью в бытийном, онтологическом пространстве. Оба героя поглощены поиском корней зла в человеческой природе.

Автору «Пожара» корень зла видится в море, затопившем Матёру; в «Печальном детективе» зло мыслится как некая иррациональная субстанция человеческой натуры, разгадать которую не в силах ни