Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

обществе есть постоянное повторение поступков, ранее совершенных предшественниками, предками, пращурами. Именно ими и был создан некий эталон, первообраз поведения. Поэтому вся деятельность человека, живущего сейчас – социальная, трудовая, семейная, интимная – как бы накладывается на этот эталон, первообраз и получает смысл и значение постольку, поскольку участвует в изначально заданном предшествующими поколениями ходе жизни, обретающем чуть ли не ритуальный характер. Жизнь личности, таким образом, проецируется на опыт всех предшествующих поколений и в свете их опыта получает смысл и значение. Таким образом, ежедневная жизнь человека, буквально каждая минута, как бы «просвечивается» опытом людей, прошедших жизненный круг раньше. Иначе говоря, идея изменения и развития, которой характеризуется для нас категория времени, не воспринималась архаическим сознанием. Напротив, ощущение времени как процесса изменения снималось его пониманием как постоянного повторения уже некогда бывшего, как извечного возвращения, возвратного движения от одного поколения к другому по некоему заданному первообразу жизни.

В сущности, здесь содержалась попытка преодолеть трагическую замкнутость во времени индивидуального человеческого существования. А. Я. Гуревич такое восприятие времени называет «архаической регенерацией»: именно она давала человеку возможность победить трагизм быстротечности и однократности его жизни.

Такое понимание времени формирует совершенно особые представления о человеческом единстве, о роде, которому принадлежит человек. Род включает в себя не только семью, ближайшее бытовое и социальное окружение, трудовой коллектив, но оказывается явлением значительно более широким, охватывающим не только синхронное существование ныне живущих, но и диахронный срез: человек не отделяет себя от родового целого, которое включает в себя уже ушедшие и еще не родившиеся поколения. Такое восприятие времени давало человеку возможность как бы обмануть смерть или по крайней мере лишить ее трагической сущности и страшной силы над миром. Для такого сознания прошлое, настоящее и будущее располагались в одной плоскости, становились одновременными. Прошлое и будущее мыслились как бы вокруг человека, а настоящее было лишь выделено из основного массива времени.

Как это ни парадоксально, сознание распутинских героинь исполнено тем же отношением ко времени. Вечное круговращение жизни наполняет их философским отношением к жизни и к смерти. Смерть лишена трагизма и безысходности, потому что она мудро и естественно завершает жизнь одного поколения, на смену которому приходит следующее, с тем чтобы в точности повторить его жизнь, не нарушить некогда заданный ритуал. Это гарантировало человека от совершения безнравственных поступков, не давало ему шансов сбиться с истинного пути: ведь его жизнь повторяет путь предков, она выверена их опытом, освещена их нравственными заветами, и его главная задача состоит в том, чтобы, повторив их путь, научить следовать по нему своих детей и внуков. Такое понимание времени очень точно определил Гуревич: «Время – это солидарность человеческих поколений, сменяющихся и возвращающихся, подобно временам года».

Так в сознании любимых героев Распутина находила отражение особая модель мироздания, в которую укладываются отношения между ныне живущими и уже ушедшими. Умершие продолжают существовать наравне с живыми, нуждаются в их защите, возлагают на них надежды на продолжение своего бытия. Эти отношения, лишь ощущаемые, когда человек бодрствует, со всей очевидностью проявляются во сне. Эта истина открыта перед Хозяином Матёры, который способен наблюдать за снами спящих людей: «Сейчас эти сны бледно вспыхивали за окнами, как дальние-предальние зарницы, и уже по одним этим отсветам можно было понять, где есть люди и где их нет». Хозяин способен объяснить смысл этих снов, саму суть «беспамятного» существования человека: «Только ночами, отчалив от твердого берега, сносятся живые с мертвыми, – приходят к ним мертвые в плоти и слове и спрашивают правду, чтобы передать ее еще дальше, тем, кого помнили они. И много что в беспамятстве и освобожденности говорят живые, но, проснувшись, не помнят и ищут последним зряшным видением случайные отгадки».

Таким образом, жизнь человека, как она трактуется в творчестве Распутина, нельзя осмыслить без ключевого понятия, выраженного одним словом – род. Оно не сводится к понятию родства, некоего семейного клана, общины, мира, народа, оно шире и подразумевает вневременной план, включает в себя всех без изъятия людей, живших, живущих, тех, которым еще предстоит прийти в этот мир. Оно по объему и смыслу ближе всего к тому, что Достоевский называл Вселенским началом, обладает сверхэмпирической сущностью, в которую погружены корни личности, осознавшей себя членом вселенского тела. Как только личность замыкается в одиночестве, она выпадает из человеческого единства, следовательно, из сферы нравственного закона. Включенность в родовое целое наполняет смыслом жизнь и смерть человека, не вычеркивает его из бытия, но включает в него. Это приводит к совершенно новому, необычному для современного сознания пониманию жизненного пути человека. Воспринятый в контексте его рода, подразумевающего единство всех ушедших и грядущих поколений, путь индивидуального земного бытия оказывается не ведущим к фатально предопределенной смерти, а мыслится как очередной круг наращивания жизни, умножения поколений, накопления человеческого опыта. Жизнь человека открывается рождением и логично и мудро завершается смертью, которая в таком восприятии лишается ужаса и трагизма и представляется столь же важной и значимой, как и рождение. Именно поэтому и просит Дарья в своих молитвах забрать ее к той родне, к той самой трехсотлетней материнской рати, лежащей на кладбище: она ей ближе, нежели поколения, оторвавшиеся или отрывающиеся от родового целого и достаточно спокойно наблюдающие за пожарами деревенских изб. «Ды-ы-ымно, дымно у нас, – жалуется она родным могилам, пытаясь описать разорение и пожары острова. – Продыху нет от дыму. Сами видите. А меня-то вы видите? Видите, какая я стала? Я ваша, ваша, мне к вам надо… рази можно меня к живым? Я ж туда непригодная, я вашего веку. Мне к вам…»

В сознании любимых распутинских героев выстраивается особая модель мироздания, в которую включены все прошедшие свой путь и еще не родившиеся поколения – вне этой модели сюжет «Прощания с Матёрой» был бы всего лишь историей о затоплении острова, историей личной потери своего дома жителями конкретной деревни, но вовсе не обрел бы того глубочайшего универсального онтологического смысла, каким он обладает на самом деле. Поэтому затопление Матёры осмысляется героиней как утрата прошлого: его культуры, традиций, миропонимания, сверхэмпирической связи поколений. В сущности, это утрата самого времени человеческого бытия, если понимать время как «солидарность человеческих поколений, сменяющихся и возвращающихся подобно временам года». Остается время как длительность, но время как связь, формирующая родовое единство, уходит. И конец острова Дарья ощущает как свою вину перед родом – цепью поколений, родом – вселенским началом. Она виновата в том, что именно на ее жизнь пришелся этот разрыв, тем, что не смогла ему ничего противопоставить, тем, что не смогла