Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

ее моральные ценности, не удовлетворившись теми критериями жизненного успеха, которые предлагает сельский мир, она устремилась в город, чтобы стать своей в «управлении», в котором работает буфетчицей, для «ответственных» в этом управлении людей, достигших высших жизненных успехов, реализовавших свой жизненный потенциал. Любой иной сценарий жизненного пути – чудиков ли, мужа Дмитрия – ею осмысляется как проигрыш, неудача, проявление человеческой несостоятельности. Поэтому те прелести деревенской жизни, о которых размышляют братья, воспринимаются ею как жалкая попытка оправдать перед собой собственную несостоятельность и вызывают резкое неприятие, почти ненависть в отношении к «неудачникам», потерпевшим едва ли не жизненный крах, – собственному мужу и его деревенскому брату. Но суть в том, что крах терпит сама Софья Ивановна: отказавшись от прежних ценностей, такой человек не обретает новых, но не осознает этого, полагая, что «ответственная» работа в «управлении» и есть высшая цель жизненного пути человека. Это и есть тот самый нравственный вакуум, в котором оказывается деревенский человек, утратив связь со своим миром и не обретя новых социальных связей.

Если жизнь Дмитрия можно действительно воспринять как неудачу («Вот она, моя жизнь! Видел? Сколько злости в человеке!.. Сколько злости!» – жалуется он на жену своему брату), то о Чудике этого сказать никак нельзя. Несмотря на сложные отношения уже с собственной женой, которая время от времени разъясняет мужу его ничтожество с помощью шумовки, которой бьет его по голове, герой пребывает в полной внутренней гармонии с миром деревни, его породившим, с миром, в котором он живет и будет жить. На это указывает эпизод возвращения Чудика после его неудачного городского вояжа к себе в деревню. Именно в этот момент, оказавшись в своей естественной и гармоничной среде, герой перестает быть «чудиком» и обретает свое подлинное имя.

Противостояние города и деревни чаще всего в рассказах Шукшина дано с точки зрения деревенского жителя – именно он несет в себе скрытую агрессию против города. Горожане же (те, для которых культура города является естественной, родной), напротив, миролюбивы, чаще всего описываются либо нейтрально, либо с симпатией, как «кандидаты» Журавлевы. Подчас противостояние деревни городу сказывается в желании селянина удивить горожанина чем-то невероятным, невозможным, исключительным, как в рассказе «Миль пардон, мадам!». Все эти попытки, впрочем, оказываются совершенно нелепыми и выявляют лишь одно: разлад селянина с самим собой и миром деревни.

Рассказ «Миль пардон, мадам!» воссоздает некую странную, алогичную ситуацию, которая, впрочем, регулярно повторяется с его героем, неким Брониславом Пупковым. Когда в деревню приезжают горожане, чтобы поохотиться и отдохнуть, Бронька Пупков вызывается быть их проводником. Кульминацией произведения становится странная история, рассказываемая Бронькой в последний день охоты о якобы имевшем место покушении на Гитлера.

Отношение автора к герою представляется весьма двойственным. Герой оказывается погружен в сферу комического: в комическое несоответствие с высоким пафосом рассказа Броньки о своем неудачном покушении на Гитлера в его бункере, предвкушением этого момента («Вот этот-то момент и есть самый жгучий. Точно стакан чистейшего спирта пошел гулять в крови»), глубоким эмоциональным переживанием выдуманной истории («Бронька весь напрягся, голос его рвется, то срывается на свистящий шепот, то неприятно, мучительно взвизгивает. Он говорит неровно, часто останавливается, рвет себя на полуслове, глотает слюну… готов заплакать, завыть, рвануть на груди рубаху… плачет») приходит смехотворность и нелепость выдумки, в которую он начинает свято верить, рисуя себя несостоявшимся героем. Переживая эту историю, Бронька упивается ею – в присутствии слушателей, горожан, выражающих недоумение и удивление. Они опять-таки обрисованы бегло, нейтрально, скорее даже доброжелательно («Городские люди – уважительные, с ними не манило подраться, даже когда выпивали»). Именно перед ними, городскими зрителями, Бронька и лицедействует, таким образом привлекая к себе внимание и обнаруживая собственную исключительность, демонстрируя свое право остаться на скрижалях истории, как-то сохранить себя во времени, поставить себя таким наивным и нелепым способом в исторический контекст. В сущности, так реализуется его желание вырваться из обыденности жизни, противопоставить нечто рутине каждодневности, желание некоего «праздника», за которым, однако, наступает мучительное похмелье.

Концовка рассказа показывает, что и сам герой понимает полную несостоятельность таких попыток, но справиться с собой не может. Он мучительно переживает то же самое противоречие, которое осмысляется писателем как комическое, но и с грустью, и с болью за своего героя: стремление к исключительному, незаурядному, которое могло бы стать опорой в каждодневной жизни, помогло бы противостоять обыденному, и явная неспособность удовлетворить это стремление, которое замещается странной и нелепой выдумкой.

Деревенская проза 50-х – 80-х годов сделала предметом изображения сельский мир, находящийся в состоянии трагического разлада с самим собой. В. Шукшин показывал сельского человека, разрывающегося между городом и деревней; Ф. Абрамов призывал своих односельчан вернуться в Дом, выстроенный предшествующими поколениями русских крестьян. Но трагичнее всего был взгляд В. Распутина, который показал, что деревенского дома больше нет: это уходящая под воду Матёра.

Повесть В. Распутина «Прощание с Матёрой» (1976 г.) стала своего рода катарсисом той исторической драмы, которая постигла русскую деревню в XX столетии. Это, наверное, вершинное явление той историко-литературной «галактики», которую являет собой деревенская проза. Конкретно-исторический сюжет повести (уходящая под воду из-за строительства гидроэлектростанции деревня Матёра) исполнен глубочайшим символическим смыслом: это, в сущности, образ русской Атлантиды, русской деревни, которая не смогла вынести исторических потрясений XX века и на наших глазах навсегда погружается в пучину.

Можно говорить об исторической закономерности и оправданности процесса смены тысячелетней сельской крестьянской цивилизации на современную индустриально-урбанистическую, но уход старого мира, старого уклада жизни и бытия всегда имеет для современников и очевидцев этой гибели трагический смысл. В сущности, повесть, посвященная последнему лету острова Матёра и деревни, стоящей здесь уже триста лет, рассказывает о мучительном прощании жителей Матёры со своим Домом, в котором прожиты не десятилетия – столетия, с Землей Обетованной, созданной русской деревенской цивилизацией, с ее идеалом, быть может, никогда не состоявшимся, но от этого ни чуть не менее значимым и драгоценным.

Наверное, трудно представить себе что-либо более страшное, чем геологическая катастрофа, схоронившая на дне морском родной дом. Этот сюжет вызывает у читателя множество историко-культурных ассоциаций: это и Ветхозаветный Потоп, ниспосланный на землю Господом ради ее очищения; это и миф об Атлантиде, ушедшей в пучину моря, один из общечеловеческих мифов, предупреждающих о конечности человеческой цивилизации, о слабости человека, бессильного перед игрой слепых сил природы, перед волею языческих богов, сводящей на нет все созданное человеческими силами и разумом. С историей Атлантиды соотносим и русский миф о Китеж-граде, оказавшемся на дне озера, но не сдавшемся монгольскому натиску.

Но драматизм сюжета повести В. Распутина состоит в том, что Матера, в отличие от Атлантиды,