Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

для всей деревенской прозы: отрыв от корней, утрата древней традиции, девальвация в глазах селянина незыблемых ранее духовных ценностей, переориентация на городские стандарты и их упрощенное, внешнее и поверхностное, понимание и, самое главное, девальвация опыта предшествующих поколений в глазах нынешней деревенской молодежи.

Таким образом, произведения Дороша и Овечкина задали основные векторы развития деревенской прозы: социально-производственное и философское, социокультурное. Эти два направления развивались параллельно, часто совмещаясь друг с другом.

На шестидесятые годы приходится наиболее интенсивный период в развитии деревенской прозы. Почти одновременно, в 1966 году, публикуются повести, предложившие два разных варианта интерпретации русского национального характера: «Живой» Б. Можаева и «Привычное дело» В. Белова. Если Белов, при всей укорененности своего героя Ивана Африкановича Дрынова в социально-исторических обстоятельствах современной колхозной деревни, обращает все же внимание на бытийную, онтологическую сущность национального сознания, то Федор Кузькин, герой Можаева, демонстрирует, в первую очередь, выносливость, изворотливость, хитрость, способность противостоять деревенскому колхозному бюрократизму в нелепых и алогичных условиях колхозного строя – в сущности, он демонстрирует социальную активность в тех ее формах, которые могут быть доступны рядовому бесправному колхознику советской деревни. Две этих повести, пришедшие к читателю в один год, как бы дополняли друг друга и спорили между собой. Иван Африканович воплощал те грани национального характера, которые, обладая несомненным нравственным, человеческим потенциалом, не могли реализоваться в социальных условиях советской деревни. Кузькин – «Живой», напротив, включившись в острую борьбу за существование, неизбежно утрачивал те качества характера Африкановича, которые были связаны с поэтическим одушевлением природы и мироздания, с восприятием собственного бытия как укорененного в природной и социальной традиции постоянной и не меняющейся крестьянской жизни.

Несомненна схожесть социального и исторического опыта персонажей В. Белова и Б. Можаева – фронт, ранения, колхоз, неудачные попытки выхода из него. Но в «Привычном деле» присутствуют как бы два пространства, два хронотопа: природный мир деревни, живущий по вековому ритуалу, который героем воспринимается как естественный и органичный и читается им как нескончаемая книга родового бытия – с одной стороны; с другой – чуждый и враждебный мир, начинающийся за линией деревенского горизонта. Иван Африканович черпает силы для противостояния нищенскому колхозному существованию в природном мире русской деревни.

Иной предстает жизненная позиция «Живого». Его конфликт с «руководством» – Гузенковым обусловлен тем, что он не желает вытягиваться перед колхозным чиновником. Кузькин отстаивает перед ним свое право на самую нематериальную ценность – чувство собственного человеческого достоинства, которым он не желает поступиться. Эти два характера, при всей их полярности, выступали как взаимодополняющие.

Следующим этапом в развитии деревенской прозы стало обращение к коллективизации как к одной из наиболее трагичных страниц истории русской деревни. В рамках деревенской прозы как литературного течения второй половины XX века повесть С. Залыгина «На Иртыше» (1964 г.) стала первой, обращенной к этому периоду.

И все же тема коллективизации стала центральной немного позже – уже в семидесятые годы. В 1972 году публикуются «Кануны» В. Белова, в 1977 году – первые книги эпопеи Б. Можаева «Мужики и бабы». Полностью это произведение не могло быть пропущено советской цензурой, поэтому оно увидело свет в несокращенном варианте только на рубеже восьмидесятых-девяностых годов.

Кульминацией той линии развития деревенской прозы, которая брала свое начало с очерков Овечкина и продолжилась конкретно-историческим исследованием переломного момента жизни русской деревни – коллективизации, – стала тетралогия Ф. Абрамова «Пряслины», эпическое четырехтомное повествование, обращенное к русским крестьянским судьбам колхозной деревни военного времени и последующих десятилетий, вплоть до семидесятых годов.

Именно четвертая книга этой эпопеи, «Дом», обнаружила некую новую закономерность в развитии деревенской прозы, выявившуюся ко второй половине семидесятых годов. Оказалось, что судьбы лучших героев как бы непродолжимы в новой исторической ситуации, что их характеры исчерпаны прошлыми десятилетиями, на которые пришлись самые суровые испытания народной судьбы: коллективизация, раскулачивание, война, послевоенное восстановление народного хозяйства. Даже Михаил Пряслин, любимый герой Абрамова, не выдерживал испытания нового времени, не мог найти себя в новой исторической ситуации, когда вопрос о хлебе насущном был хоть как-то решен, когда голод и физические лишения остались в прошлом, как страшное воспоминание, а деревня обезлюдела, отдав городу свою молодежь, и смирилась с той мыслью, что именно город и городской образ жизни несет с собой высшие ценности и новой, урбанистической, цивилизации, и общечеловеческие ценности вообще. Именно этому агрессивному напору новой городской жизненной стандартизации, воспринятой деревней лишь во внешнем ее проявлении (мода, магнитофон, музыкальные записи западной эстрады и тому подобное), но минуя нравственные ценности, выработанные городом за те же столетия своего исторического бытия, ни Михаил Пряслин, ни другие герои Абрамова, Белова, Залыгина не смогли что-либо противопоставить – ни в контексте историческом, ни в окружении собственной семьи. Напротив, на авансцену выдвинулись персонажи совсем иного рода: представители молодого поколения, выросшего в деревне, воплощали собой пошлость, цинизм, хищность, бесстыдство. Это была Алька из одноименной повести Ф. Абрамова, Нелли из «Плотницких рассказов» В. Белова. Десять лет спустя, уже в середине восьмидесятых годов, завершил галерею образов подобных личностей роман В. Белова «Все впереди», который содержал в себе картину полной деградации человека, утратившего связь с деревней и не нашедшего нравственной и бытийной опоры в городе.

В результате своего литературно-исторического развития деревенская проза обнаружила очень большой зазор между выстраданным идеалом русской деревни, пронесенным через все немыслимые исторические испытания, ниспосланные ей в XX веке (империалистическая и гражданская война, раскулачивание и коллективизация, Великая Отечественная война, послевоенные голодные годы, когда колхозники трудились практически бесплатно), и современной реальностью, которая не только не востребовала этот идеал, но, не заметив, отвернулась от него. Где и в чем была причина этого зазора?

Ответ на этот вопрос дает, в первую очередь, В. М. Шукшин.

В. М. Шукшин на протяжении творческого пути пережил сложную эволюцию в своем отношении и к деревне, и к сельскому жителю. Он прошел путь от воспевания «лада» (некой изначально данной гармонии деревенской жизни, когда герой был хорош, органичен, находился в мире с самим собой лишь потому, что принадлежал деревне) к постановке и разрешению глубинных культурологических проблем. В сущности, зрелое творчество Шукшина так или иначе связано с осмыслением того, почему деревенскому жителю так неуютно в городе, что он может дать городу и город ему, и почему деревня, которая еще недавно виделась как «лад» и воплощение бытийной гармонии, теперь вовсе не предстает как таковая: ведь именно деревня утратила для молодых свою притягательность, не научила, как жить в мире, начинающемся за пределами ближайшей родной околицы. Ведь именно мир деревни позволил девальвировать ценности, созданные и накопленные им самим, допустил утрату их безусловной авторитетности и не научил человека, им воспитанного, придерживаться этих ценностей.

Шукшин смог