За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин

— Люди днем и ночью работают, на Песках зашились с косовицей, а вы, небось, и завтра в бригаду не пойдете?

— Ладно уж, пойду,— примирительно проворчал Тимофей Степанович,— а то ты, кажись, в отпуск приехал только затем, чтоб батьку учить...

Они замолчали. Волны одна за другой гулко бились о борт качающегося баркаса. За плотиной сипло загудел буксирный пароход. На шлюзе замелькали фонари.

— В камору пароход пущать будут; должно быть, баржи с пшеницей на Ростов тянет,— сказал Тимофей Степанович и тотчас же метнулся к средней леске: — Сомина хватил!

Он быстро подсек и тут же стал попускать шнур стремительно ударившемуся вправо сому.

Услышав сильный всплеск воды, Федор крикнул:

— Здоровый, собака, попался!

— Тихо! — прошипел старик.— Готовь черпак, выбирать пора!

Федор схватил черпак. Тимофей Степанович стал, осторожно передвигая пальцы, выбирать леску из воды, подтягивая к борту все еще упирающегося сома.

— Бери! — скомандовал он.

Они нагнулись к воде. Старик, разбрызгивая воду подвел головастую рыбину в черпак. Федор, крякнув, нажал на черпачный шест, и через секунду огромный, полуторапудовый сом плюхнулся в баркас и забился, раскачивая лодку.

Уже в полночь, поймав двух сомов и десятка полтора разной другой рыбы, отец и сын вернулись домой.

Попросив мать, чтоб она разбудила его на восходе солнца, Федор лег на кровать и отвернулся к стене. Он решил, что не пойдет утром к председателю, а отправится с отцом на Пески, где колхозники убирали рожь и где, как ему сказала сестра, работала Катя Акентьева.

5

Земли Голубовского колхоза лежат в низкой пойме между Доном и Донцом. В пору весенних паводков взбаламученная донская вода заливает колхозную землю так, что в самой Голубовской по улицам снуют рыбацкие баркасы, и все вокруг — от земли до неба — кажется прозрачно-голубым, таким, у которого нет ни начала, ни конца.

Зато как только утихомирится Дон и уйдут в море теплые воды, щедро напоенная земля зацветает пышными цветами и травами, гонит вверх могучие виноградные лозы, одевает деревья густыми кронами. И если пройтись тогда по берегу реки и посмотреть колхозные огороды, виноградники, фруктовые сады, а за ними безмежные хлебные поля — весь мир покажется по-молодому зеленым и золотым.

Когда Федор проснулся, наскоро позавтракал и вместе с отцом вышел из станицы — над придонской поймой уже сияло знойное летнее небо. Ломая неясные очертания далеких хуторских тополей, призрачно мерцал в степи душный горячий воздух. Над лугом носилось множество стрекоз. В поросших темной кугой озерах крякали дикие утки. Тонкими стрелами мелькали в траве проворные ящерицы.

Тимофей Степанович и Федор шли молча, и каждый думал о вчерашнем ночном разговоре в баркасе. После этого разговора старик ни слова не сказал сыну, а Федор, огорченный молчанием и явной обидой отца, шел впереди, кинув руки за спину и думая о предстоящей встрече с Катей.

Голубовцы в этот день косили рожь на вершине гигантского пологого холма, на котором, резко выделяясь на зелени поросших пыреем заливных лугов, желтели бесконечные поля. Холм этот, покрытый супесью и перерезанный по лощинкам зарослями куги, казаки издавна называли Песками.

Еще издали Федор увидел рассыпанные по всему полю фигуры работающих людей. Яростное степное солнце выбелило их одежды в один цвет, а лица, руки, открытые плечи и ноги покрыло темным загаром. Люди работали на вершине и на восточном склоне холма: одни косили, другие вязали снопы, третьи клали копны, сгребали колосья, подвозили горючее и воду, веяли подвезенное с комбайна зерно.

Комбайн «Коммунар», попыхивая сизым дымком из высокой выхлопной трубы и оставляя за собой желтоватое облако ржаной пыли, плыл по холму, влекомый сердито урчащим трактором «НАТИ».

Когда Федор и его отец поравнялись с трактором, сидящий у руля тракторист, черный от масла, покрытый пылью и потом, закричал кому-то:

— На комбайне мотор барахлит! Отремонтировали, черти!

Две пары круторогих красных быков, раскрыв от зноя рты и поблескивая паутинкой слюны, со скрипом подтащили длинные возы. Комбайн остановился. Из его покрытого мешковиной шнека в чистые ящики возов посыпался сизый, с желтизной, поток ржи. Смуглые ноги возильщиц затоптались по ящику, расправляя гору зерна.

В одной из возильщиц Федор узнал курносую девушку, которую он хотел искупать в реке. Она его тоже узнала, махнула рукой и фыркнула в платок, закрывающий ее лицо.

— Где бригадир? — краснея, спросил Федор у тракториста.

Тракторист посмотрел на него с любопытством.

— Бригадир возле лобогреек,— сказал он, жмурясь от солнца,— там лобогрейки промоины окашивают, так она туды пошла...

Федор полюбовался минуту разгрузкой зерна, покурил с трактористом и пошел к лобогрейкам, шурша брезентовыми сапогами по высокой стерне. Тимофей Степанович молча зашагал следом. Они еще не успели подойти к тому месту, где собралась группа вязальщиц, с которой стояла Катя Акентьева, как Федор услышал насмешливые женские крики:

— Гляди,— должно быть, волк в лесу сдох,— Тимофей Степанович в бригаду пришел!

— Раз в году вздумал прийти!

— Да он не сам, его под конвоем привели!

— Это сын меньший, Федька!

— Пущай хоть он батю своего уму-разуму поучит!

Раскрасневшиеся, покрытые пылью вязальщицы, разморенные жарой, стояли вокруг ведра, из которого они солдатским котелком черпали воду. Тут были молодые девушки в майках и пожилые женщины в высоко подоткнутых юбках. Развязав платки, распустив покрытые колючим пырейным остьем волосы, они сгрудились у ведра и, как по команде, повернулись к Федору.

— Здравствуйте, бабоньки! — усмехаясь, сказал Федор.— Вам тут работники не нужны?

— Как так — не нужны? — послышалось со всех сторон.— Да еще такие работники! Пожалуйте! Милости просим!

Федор повернулся к Кате, которая стояла босиком, в короткой синей юбке, с потертым блокнотиком в руках:

— А вот нехай начальник рассудит, кому куда вставать, и мы вам покажем самый высокий класс!

Он, улыбаясь, посмотрел на девушку, протянул ей руку и сказал:

— Ну, здравствуй, Катя! Куда прикажете стать?

— Для первого раза,— покраснела Катя,— мы вас поставим на самую трудную работу — скидальщиком к лобогрейке. А Тимофей Степанович нехай к сортировке идут, там за девчатами приглядывать надо.

— Есть, к лобогрейке, товарищ начальник! — шутливо вытянулся Федор.— Разрешите раздеться?

Катя махнула блокнотом и прикусила губы, чтобы не засмеяться:

— Раздевайтесь, только не так, как вчера на Дону!

Федор снял фуражку, ремень, гимнастерку, подвернул выше локтей рукава сорочки, аккуратно сложил вещи на снопах и стукнул каблуками:

— Разрешите идти?

Тимофей Степанович был