За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин

— Это тебе в наказание, чтоб не был такой хитрый!

— Ах, так!

Поддавшись вдруг проснувшемуся в нем мальчишескому буйству, Федор схватил стоящих по брюхо в воде быков за налыгач, пронзительно свистнул и закричал:

— Гей, ге-эй!

Мотая тупыми мордами, поскрипывая ярмом, быки двинулись за ним в воду. Бочка качнулась вправо. Девушки схватились за нее руками и завизжали:

— Покинь быков, скаженный!

Но быки, подчиняясь умелой руке Федора, шли все глубже и глубже, и уже вода, затопив колеса, хлынула в тележный ящик.

— Катька! Ей-богу, утопит, окаянный! — запричитала курносая.— Скажи ему, Катечка!

Услышав знакомое имя, Федор остановился как вкопанный. Стоя между бычьими головами и положив на ярмо руки, он всмотрелся в закрытое платком лицо девушки и спросил, робея:

— Так ты, может... Катя Акентьева?

— А то чья ж? — откликнулась курносая.— Акентьева она и есть.

Придерживая в коленях мокрую юбку, Катя развязала платок, и Федор увидел ее смущенное, покрытое румянцем лицо.

— Я не признала тебя,— забормотала она,— волосы у тебя взмокли, разве ж можно признать? Как же ты не написал, что приедешь?

Курносая, с любопытством смотревшая на Федора, всплеснула руками:

— Ой, Катенька, дак это ж Максимовых Федор, гляди!

Взмахнув руками, Федор неожиданно шлепнул быков по мордам, повернул их к берегу и, пряча в воде взволнованное лицо, быстро поплыл на середину реки.

Он видел, как девушки набрали воды, вывели быков на дорогу и остановили за песчаным бугром.

Федор подплыл к берегу, быстро оделся и, думая, что Катя дожидается его, пошел к телеге, но девушки, заметив его, стали кричать на быков, и вскоре телега скрылась за поворотом улицы.

«Чего ж это она? — с обидой подумал Федор.— Могла подождать немного, видела ведь, что я одеваюсь...»

Смущенный и раздосадованный, он отправился домой и почти весь день провалялся в саду, то принимаясь читать найденный у Костика учебник истории, то просто переворачиваясь с боку на бок. Мать несколько раз подходила к нему, спрашивая — не занедужил ли он, но Федор усмехался и отвечал, что он здоров.

Потом вернулись Тимофей Степанович с Костиком. Федор слышал, как отец спрашивал у матери о нем, но не отозвался, и отец, взяв пилу, ушел в сарай...

Обедали они молча, перебрасываясь незначительными словами о погоде и урожае. Тимофей Степанович все поглядывал на солнце и сказал сердито:

— Панька чегой-то не идет. Наказывал ей прийти с обеда, а она будет там лясы точить до темноты.

Он озабоченно почесал рыжеватую бороду, встал из-за стола, вытер губы рукавом и несколько раз небрежно перекрестился, повернувшись к иконе.

— Но ведь сестра в бригаде, батя,— напомнил Федор,— не может же она оставить работу без разрешения бригадира.

Тимофей Степанович махнул рукой:

— Какое там разрешение! Бригадир у них Катька Акентьева, два вершка от горшка, девчонка еще и в хозяйстве ни черта не смыслит.

Вспомнив то, что произошло на берегу, Федор покраснел и отвернулся. Тимофей Степанович проворчал, посматривая в окно:

— Бригада бригадой, а картошка не может дожидаться, покель они тары-бары разводить будут. Ежели бы они там работали, так оно не обидно, а то так, сойдутся да хаханьки справляют, абы только день до вечера... А картошку на заливном прополоть надо, и капуста не полита, и падалицу под яблонями нужно собрать.

— А рожь в колхозе разве может дожидаться? — спросил Федор.

— И рожь, конечное дело, своего требует,— согласился Тимофей Степанович,— вот и надо, значит, поставить так, чтоб человек мог и колхозную работу выполнять, и на своей усадьбе соблюдать все, что положено.

Федор вспыхнул и поднялся, вызывающе сунув руки за пояс:

— Чего вы говорите, батя? Только колхозник, ежели он по-настоящему работает, может добиться колхозной работой зажиточной жизни. Для чего ж вы отделяете колхоз от себя? То, дескать, не мое, а это мое?

— Оно, конечно, правильно,— мотнул головой Тимофей Степанович,— а только надо сперва дело как следует поставить, а потом от людей требовать... Нехай комбайны дадут в колхоз, трактора, да побольше, как оно до войны было... Окромя всего прочего, старых людей понимать надобно и уважение им в колхозе оказывать не такое, как иные дюже умные председатели оказывают...

Не желая, видимо, продолжать разговор, старик вышел в сени, долго гремел там ведрами, перекладывая какие-то доски. Мать тоже была в сенях, и Федор услышал сначала ее приглушенный шепот, а потом ворчание отца:

— Ну и что ж, что отдохнуть приехал? Нехай поглядит, как его родители живут...

И когда мать попыталась возражать, Тимофей Степанович крикнул:

— Это не твоего ума дело! Для них же стараюсь, не для чужих!

Федор ходил по комнате, кинув руки за спину, слушал голос отца и, остановившись перед фотографией Прохора, мысленно сказал брату: «Чуешь, Прошка? Это вроде для тебя батя старается: две лишних нормы к усадьбе прирезал, рожь посеял, двор огородил, чтоб людской глаз хозяйству его не завидовал. А на черта тебе это все?..»

4

Перед вечером Федор решил проведать Клашу, жену покойного брата. Она жила за пристанью, на другом краю станицы, в домике, который Прохор построил перед самой войной. После смерти Прохора у Клаши осталось двое детей: сын Андрюшка — ему уже шел десятый год — и дочка Феня, которую Федор никогда не видел.

Достав из чемодана сверток с бисквитами и отрез синего кашемира, приготовленный Клаше на платье, Федор завернул все это в газету, надел фуражку и, сказав матери, что вернется к ужину, ушел.

Клаши дома не оказалось. Она еще не вернулась с поля, а у калитки сидел один Андрюшка, но не такой маленький, каким он снился Федору в первую ночь приезда, а гораздо более взрослый, вытянувшийся, с карими отцовскими глазами и веснушчатым носом.

Андрюшка сидел прямо на дороге, пошевеливая босой ногой теплую пыль и с любопытством поглядывая на приближающегося Федора.

— Здорово, казак! — сказал ему Федор.

— Доброго здоровья! — степенно ответил Андрюшка.

Федор подошел ближе:

— Мамка дома?

Не сводя глаз с погон и пояса Федора, Андрюшка пробормотал:

— Мамки нема. Они с бригадою рожь косят на Песках.

— Когда ж она придет?

— На заходе солнца обещалась прийти.

— Ну, а меня, Андрей Прохорович, ты признаешь? — дрогнувшим голосом спросил Федор.— Приглядись, может, мы с тобой немного знакомы были?