За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин

— Вот тебе, Вася, сменный скидальщик, а Демида Ивановича мы за горючим пошлем...

— Это чей же такой Вася? — добродушно спросил Федор.— Уж, случаем, не тот, который зятем моим будет?

Паренек с нескрываемым восхищением осмотрел статную фигуру Федора и хлестнул кнутом по штанине:

— Мировой скидальщик! А ежели вы лично будете Федор Тимофеевич Максимов, то, может, я и впрямь зятем вашим когда-нибудь назовусь.

Проводив взглядом удаляющуюся Катю, Федор поплевал на ладони, сел на сиденье пышащей жаром лобогрейки и примерил чуть изогнутый держак срезанных наискосок вил:

— Ну, зятек, поехали!

Вася вскочил на переднее сиденье и лихо взмахнул кнутом. Тройка рыжих вислозадых кобыл резво зашагала вдоль укоса. Заверещали металлические ножи лобогрейки, и ее крылья, мах за махом, стали класть на зубья первые валки ржи.

— Час добрый! — крикнул Федор, нацеливаясь вилами на растущий валок.

Он сразу увидел, что косить будет очень трудно и что он с непривычки может, пожалуй, сдаться на третьем-четвертом круге. Еще весной неумолимая донская вода прогулялась по склонам холма, и везде, где прошли по засеянной ниве притоки большого паводка, из земли, по их следу, забивая размытую рожь, хлынули травы: высоченный донник, цепкий горошек, синяк, повитель.

Федор знал: горе, если стрекочущая коса лобогрейки после чистой ржи вдруг на полном ходу врежется в непролазный хаос жестких, перекрученных, обнаживших корневища трав! Хватая зубьями корни, вгрызаясь в потревоженную землю, поползет парализованная коса по стеблям вхолостую, а потом раздастся треск и — прощай ножи!

— Гляди в оба, Вася! — закричал он.— Тебе сверху виднее! Чуть что — загодя поднимай косу!

Уже к концу первого круга Федор был весь покрыт потом. Пот ручьями лился по его шее, спине, рукам. Даже штанины пропылившихся брюк потемнели на коленях от пота. Сгребая валок за валком в левую часть площадки, Федор искоса посматривал на стерню и, заметив ряд снопов, сбрасывал рожь в одну линию точно размеренным движением, чтобы вязальщицам не пришлось бегать по полю.

Епишка Кульгач, сорокалетний казак-балагур, восседающий на конных граблях, покрикивая на лошадь, загребал колосья вслед за лобогрейкой Федора. Наблюдая за тем, как Федор сбрасывает с площадки, Епишка, повизгивая от удовольствия, дергал плечом в сторону вязальщиц и орал восторженно:

— Загоняет он вас, чертов жеребина. Как бог свят, загоняет!

— Ты лучше за собой гляди, анчибел! — отругивались бабы.— А мы как-нибудь поспеем, не за такими вязали!

— Хо-хо-хо! — заливался Епишка.— Понесут вас отсюдова на санитарных носилках, и будете вы, бабки, караул кричать!

Федор слышал эти крики и усмехался. Но с каждой минутой он чувствовал, что устает все больше и больше. Чем ниже по склону холма подвигалась лобогрейка, тем гуще и выше становилась рожь и все более густо зеленели жесткие травы. Теперь уже Федор с трудом выдерживал одинаковое расстояние между линиями сбрасывания ржи, ему хотелось сбрасывать чаще, но гордость и упрямство придавали ему силы, и он, с натугой взмахивая вилами и щуря глаза от соленого едкого пота, сбрасывал так же размеренно и ровно.

— Ну и руки у энтого солдатика! — восхищались вязальщицы.

— Не в батю свово удался!

— Ровно железный или двужильный!

Вася гонял тройку резвым, размашистым шагом, зорко следил за нивой и, заметив скопление репьев, кротовью насыпь или глубокую промоину, резко нажимал на рычаг — и стрекочущая коса послушно вздергивалась кверху, обходя опасное место.

— Может, поменяемся? — кричал он несколько раз Федору.

Федор отрицательно мотал головой.

— Тогда давай станем, надо ножи и зубья почистить!

Они выключили рычаг на повороте, вывели косилку на стерню и остановили лошадей.

Соскочив с сиденья, Федор снял мокрую сорочку, вытер ею потное лицо, шею и спину, протер глаза и кинул сорочку на сноп, свернув ее жгутом. Пока он курил, сидя на снопе, а Вася обломком обруча чистил косу и подливал масло в шатуны косогона, к ним подошла Катя.

Не скрывая смущения и радости, она улыбнулась Федору и сказала тихо:

— Я так и думала, что ты такой. Наши девчата сейчас только про тебя и говорят, все глаза проглядели...

— Какой есть! — усмехнулся Федор.

Он взял девушку за руку и спросил, понизив голос:

— Ты чего вчера убежала? Я вышел потом на берег, а тебя и след простыл. Или не рада моему приезду?

Катя робко пожала его руку.

— Рада,— тихонько сказала она.

Так они стояли, отвернувшись от Васи, который возился с лобогрейкой и не обращал на них никакого внимания. Только внезапное появление Епишки Кульгача напугало их, и они выпустили руки друг друга.

— Э, бригадир! — закричал Епишка.— Ты, кажись, энтого знатного скидальщика до себя прикрепила? Тогда уж лучше садись к нему на лобогрейку, а только от работы не отрывай, пущай загон кончит!

— Не бойся, друг! — огрызнулся Федор.— Загон я еще засветло кончу. Ты своими граблями поспевай за мной!

Когда Епишка ушел, Федор спросил у девушки:

— А как мой батя? Крутит сортировку?

— Там девчата крутят, а Тимофей Степанович только за решетами следит да одно знает — покрикивает,— улыбаясь, сказала Катя и, поглядев на Васю, добавила: — Твой погоныч уже ждет.

Оставив мокрую от пота сорочку на снопе, Федор, оглядываясь, пошел к лобогрейке, поднял вилы и крикнул:

— Трогай, зятек!

Он не видел того, что Катя, как только лобогрейка скрылась за поворотом, взяла со снопа его сорочку и, пряча за спиной, унесла с собой...

Солнце поднялось выше, и зной стал невыносимым. Точно раскаленные в огромном горне, распространяли жар железные части комбайнов, тракторов, лобогреек. В воздухе не было никакого движения: исчезли стрекозы, попрятались в тени бурьянов ящерицы, улетели к озерам птицы. Даже травы поникли от зноя. Пот ручьями бежал по лицам, рукам и спинам людей. Взмокрели и покрылись белой пеной взмыленные кони. Опустив к земле рогатые головы, брели, роняя слюну, заморенные быки.

Федору казалось, что его бросили в горящую печь. Он уже не смотрел за линией снопов, а сбрасывал с площадки наугад — руки сами привыкли к размеренному движению: пять взмахов налево, один, самый трудный,— назад... пять — налево, один — назад... Рожь, пригибаемая к площадке мелькающими перед его глазами красными крыльями, бежала неудержимым потоком, и он не мог остановить работу ни на одну секунду. Он не мог даже перевести