За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин

— Не, не,— испугался Федор,— я не папка. Ты, сынок, того... держи глаза на сухом месте... Я папкин брат, вместе с ним воевали, с твоим папкой...

— Так вы — дядя Федя?! — закричал Андрюшка.— А мы посылку от вас получили.

— Да? Ну что ж, веди меня в хату, поглядим, как вы живете.

Федор поднялся вслед за мальчиком на крыльцо, вошел в комнату; и, несмотря на то, что ставни были закрыты и со двора на глиняный пол падала только узкая полоска света, он увидел, что тут почти ничего не изменилось: та же окрашенная голубой краской кровать стояла у стены, тот же шкафчик с посудой темнел в углу, и у печки стояли те же ухваты, и даже старенькая централка и патронташ Прохора так же висели над кроватью. Взглянув на заржавленные, но смазанные керосином ружейные стволы, Федор понял, что Клаша где-то прятала ружье от немцев, чтоб сохранить его до возвращения мужа.

Сидя у стола, Федор перебирал в принесенной Андрюшкой «папкиной коробке» потемневшие медали, пуговицы, огрызки карандашей, накрученные на винтовочный патрон нитки, сложенные треугольником письма, и в его памяти воскресало все, что было пережито с братом: работа в поле, яркие костры в ночном, купание в Дону, горячие споры, песни и чтение книг в комсомольской ячейке, свадьба Прохора, постройка того самого, теперь уже осиротевшего дома, в котором сидел Федор.

Уже давно притих Андрюшка, приткнувшись за спиной Федора и вдыхая солоноватый запах его пропитанной потом гимнастерки, уже стал исчезать с глиняного пола предзакатный солнечный луч, а Федор все сидел, подперев щеку тяжелой рукой.

«Нет, батя,— вдруг подумал он.— Так не пойдет, батя. Ты топчешь в землю все, что выкохал брат. Ты хочешь заплевать это... Не выйдет, батя...»

В таком состоянии его застала Клаша. Она вошла тихо, босоногая, почти такая же, какой ее знал Федор, чуть полнеющая, спокойная женщина с выбившимися из-под платка светлыми волосами. Вместе с Клашей пришла и ее дочь, маленькая девчонка в полинялом красном платьице.

Увидев Федора, Клаша подошла к нему, всхлипнула и прижалась к его груди.

Они долго говорили о всяких пустяках, не упоминая о том, что их волновало больше всего,— о смерти Прохора. Федор отдал детям бисквиты, и они, изредка поглядывая на взрослых, молча сидели на лавке, угощая друг друга вкусными гостинцами.

Когда Федор протянул Клаше отрез кашемира, она зарделась от смущения, нерешительно отодвинула материю и вздохнула:

— Теперь мне это ни к чему, Федя. Я уже свое отходила.

— Как — отходила! — воскликнул Федор.— Ты, чай, не старуха. Гляди, найдешь себе человека по сердцу и пойдет у тебя новая жизнь.

Клаша невесело улыбнулась, и было в этой улыбке то непогасшее женское чувство, которое всегда привлекает так же, как привлекает еще вовсю цветущий, но уже чуть тронутый осенними заморозками цветок белой астры, затерявшейся среди заросшего бурьяном отцветшего сада.

— Нет, Федя, новой жизни уже не начнешь,— сказала она,— такого человека, как Прохор, я не найду, а ежели бы и нашелся такой, то он не будет отцом моим детям, и все в нем покажется мне не таким, как надо.— Она помолчала, ласково поглаживая пальцами материю, и добавила, робко взглянув на гостя: — А потом, где ты его найдешь, такого человека?

— Давно начали рожь убирать? — перебил Федор.

— Вчерась на Песках косили...

Они поговорили о косовице, о том, кто как работает, потом Федор, взяв со стола фуражку и давая этим понять, что собирается уходить, спросил осторожно:

— Ты до стариков наших заходишь?

— Почти что не захожу: времени нет,— сказала Клаша, потупив глаза,— да и что я для них без Проши? Отрезанный ломоть.

— А отец с матерью проведывают тебя?

— Мать заходила, кажись, раза два, а батя ни разу не были. Они последнее время почти что никуда с дому не выходят...

Надев фуражку, Федор пошел к двери, но у самого порога повернулся и поиграл дверной клямкой:

— У тебя, Клаша, какая площадь в усадьбе?

— Десять соток.

— А как же так получилось, что старикам прирезали за Прохора лишнюю норму, а ты без огорода осталась?

Клаша испуганно посмотрела на сумрачно сдвинутые брови Федора:

— Это батя договаривались в колхозном правлении, а потом встрели меня в бригаде и зачали доказывать, что так будет по правде, потому что я, дескать, пенсию за Прохора получаю, а им надо Паню замуж выдавать и все такое...

— Угу,— промычал Федор, пряча злость,— значит, говоришь, по правде? Добрая правда!

Он попрощался с Клашей и с детьми и сказал, что завтра придет в бригаду, посмотреть, как идет уборка.

Когда он пришел домой, было почти темно. Отец, сидя на крыльце, ладил с помощью Костика рыболовные снасти, мать возилась в летней кухне. Пани еще не было. Федор присел рядом с отцом. Покрытый копотью фонарь скупо освещал темные руки старика, привязывающего крючки к длинным, сплетенным из ниток шнурам. Тимофей Степанович работал уверенно, не очень быстро, но так, что каждое его движение было рассчитано: он, почти незаметно шевеля толстыми пальцами, привязывал струнный поводок к леске, придерживая на колене острый, отливающий синевой стальной крючок. Босые ноги старика, поставленные по-медвежьи, пятками врозь, плотно упирались в нижнюю ступеньку крыльца и были похожи на речные камни.

Федор полюбовался работой отца и спросил, зевая:

— Рыбалить пойдете, батя?

Тимофей Степанович кивнул:

— Думаю посидеть до света в Заманухе, там вчерась Архип двух здоровенных сомов взял.

— Может, и мне сходить с вами? — потянулся Федор.

— А чего ж не сходить, низовка дует, комара будет меньше, порыбалишь в свое удовольствие.

— А лески есть?

— Да энтого добра хватает. У меня их штук шесть заготовлено, можешь выбирать любую.

— Так я, пожалуй, схожу,— сказал Федор.— Надо только у матери взять какую-нибудь подходящую одежину.

— Какую там одежину? Возьми в кухне мои чирики, а Костик даст тебе старые штаны.

Федору захотелось пойти на рыбалку не только потому, что он за годы службы соскучился по Дону и решил посмотреть те места, где когда-то рыбалил со своими сверстниками, но и потому, что ему не терпелось поговорить с отцом, а это был самый подходящий случай.

Они наскоро поели приправленной сметаной вареной картошки, переоделись, собрали снасти и пошли к реке. Федор шагал в темноте за отцом, волоча ноги, спотыкаясь и останавливаясь. Просторные отцовские