Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

работу, Жадамба перевел дух и залюбовался плодами своего труда. Огромные голубоватые глыбы льда на снегу казались кусками лазурита в серебряной оправе… Он погрузил их на телегу и отправился в путь.

На следующий день Жадамба-гуай занемог, но запасы воды быстро подходили к концу. Наступило время варить обед ребятишкам, и он поднялся. С тех пор ноги у него стали как ватные, от слабости кружилась голова, однако старик никому не признавался в своем недомогании.

Пришла весна. Жадамба любил это время года. С каждым днем становилось теплее, и вот земля зазеленела молодой травой.

В тот день хайнак мерно шагал по дороге, как всегда полуприкрыв глаза и посапывая носом. Старика клонило ко сну, тело наливалось тяжестью. Так и тянуло прилечь на густую траву возле пахнущего сыростью колодца. И все же Жадамба-гуай наполнил водой бочку, через силу запряг хайнака в телегу.

«Отдохнуть надо, а то не доеду», — подумал он и лег, подложив руку под голову. Почему-то вдруг вспомнился парень, пообещавший привезти колесо.

— Бедняга, так, видно, и не подвернулся ему случай заехать к нам, — пожалел его старик.

«Вот уж и лето скоро. Приедет Наран, заберет меня к себе погостить», — устало думал Жадамба-гуай. Морщинистое лицо старика усеяли бисеринки пота, но стереть его уже не было сил…

На закате во двор интерната въехала грузовая машина. Колеса ее были густо заляпаны грязью. Шофер влез в кузов и сбросил оттуда два ската. Они глухо шлепнулись на землю. На шум выглянул директор.

— Куда ваш дед запропастился? — спросил водитель, стряхивая с куртки пыль.

— Здесь где-то должен быть, — ответил директор, оглядывая двор.

Шофер порылся в кармане.

— Я тут ему полста янычанов задолжал. Может, вы передадите?

— Подождите, мы сейчас его найдем. Не видели, где наш дедушка? — обратился директор к ребятам. — Ну-ка, кто-нибудь сбегайте посмотреть его в юрте.

Резвый посланец тут же вернулся. В юрте старика не было.

— Он еще днем на телеге уехал, — крикнул один из школьников.

— Бери с коновязи любую лошадь и скачи к колодцу, он должен быть там, — приказал ему директор.

Почувствовав неладное, шофер завел машину и умчался, оставив позади завесу пыли.

Когда мальчишка прискакал к колодцу, шофер, бережно подхватив старика под мышки, сажал его в кабину.

— Дяденька, что с дедушкой? — спросил мальчик.

— Говорит, голова закружилась. Может, переутомление. Я его в больницу отвезу, — крикнул водитель и, дав газ, резко рванул с места.

— Домой меня вези, — проговорил, очнувшись, старик. Но шофер в ответ лишь прибавил скорость.

Перевод А. Кудряшова.

ЧЕЛОВЕК БОЛЬШОЙ ДУШИ

Гана — новый учитель из Улан-Батора, смуглый и подвижный, был совсем еще мальчишкой. Одевался он по-городскому: носил шляпу и кожаные сапоги, серый дэл подпоясывал шелковым кушаком.

В сомонном центре никто не вставал раньше учителя. Он жил в маленькой школьной пристройке в одно окошко, рядом с которым была врыта большая железная бочка. Каждое утро учитель взбирался на бочку и трубил в горн. Ребятишки, услышав звонкое пение трубы, выскакивали из юрт и бежали в школу.

Тогда в четвертом классе учились «школьники», которые по возрасту годились учителю в старшие братья. Книги считались большой редкостью, а уж о тетрадях и говорить нечего.

Машины с грузом из Улан-Батора, направляясь в западные аймаки, обязательно проезжали через Да-сомон. Колонны грузовиков днем и ночью ползли по прямой, как стрела дороге, посреди заросшей чием и серой караганой степи. Люди уже давно привыкли к шуму моторов, и даже овцы перестали испуганно шарахаться от автомашин.

Те из местных, кто был половчее, знакомился с водителями и, случалось, приносил своим ребятишкам карандаш или тетрадь. Только у отпрыска председателя потребкооперации Жамбала не переводились химические карандаши и тетради. Их у него иногда отнимали, и тогда Ёнхор поднимал страшный крик. Он тянулся к ребятам постарше, но те дразнили его и часто доводили до слез. Да и сверстники не упускали случая состроить ему рожу или показать язык.

Сэртэв сидел с Ёнхором за одной партой. Его мать работала в пошивочной мастерской и нередко задерживалась там до полуночи. Сэртэв знал, что в какой-то далекой стране идет война. Приходя с работы, мать часто говорила:

— Тяжелое сейчас время, сынок. Уже два года война. Мы для советских солдат шинели все шьем и шьем, а конца и края не видно, — горестно вздыхала она.

Учитель Гана говорил об этом немного по-другому:

— Перебои с продуктами, тетрадями и карандашами — это трудности военного времени. Но скоро войне конец — русские наголову разобьют гитлеровскую Германию. — Он решительно взмахивал рукой, словно рубил ладонью воздух, и глаза его горели уверенностью.

Мука давно исчезла с прилавков, и Сэртэв каждый день представлял себе, как он ест настоящий белый хлеб… А еще лучше борцоки… из пшеничной муки, обжаренные в топленом масле… Но борцоков он не видел уже больше года. Мать, придя поздно вечером с работы, наспех просеивала отруби и, набрав горсть, делала болтушку, а Сэртэв вспоминал, как еще год назад борцоками, которые теперь можно было увидеть только во сне, он бросался в ребят их аила. На переменах школьники говорили о печеньях, сдобных булочках и лепешках и глотали голодную слюну. В их классе сытым был только Ёнхор. Иногда он приносил в школу толстые поджаристые борцоки и, хрустя, ел их прямо на уроках, вызывая всеобщую зависть.

Его отец — председатель кооператива Жамбал — большеротый и толстогубый, с щеточкой рыжеватых усов под мясистым носом, будучи в веселом расположении духа хохотал так, что в юрте звенела посуда. Его пронзительный взгляд наводил на людей страх, и только учитель Гана нисколько не боялся Жамбала. А тот при встрече с учителем отводил глаза в сторону. И на это была причина.

На собрании в сомонном управлении Гана разоблачил махинации председателя кооператива.

— Учитель моего сына всем нам открыл глаза на Жамбала, — говорила мать Сэртэва старикам из аила. — Мы тут полуголодные трудимся из последних сил, а Жамбал на нас наживается!

Мальчик, разглядывая пеструю пиалу, прислушивался к разговору взрослых и думал:

«Никого нет храбрее нашего учителя. Он один не побоялся пойти против председателя кооператива!»

Наступил Цаган-сар, но в этот Новый год редко у кого на столе были конфеты, бозы или хошуры. Зайдешь в аил — угостят серым, выпеченным из грубой ячменной муки печеньем, которое рассыпается, стоит взять его в руки. А бозы, слепленные из такой муки, расползались прямо в джингуре.

— Такого скудного Цаган-сара еще не бывало, — говорили старики после праздника: по монгольскому обычаю, на Новый год не следует упоминать о чем-нибудь неприятном. Тем более непозволительно