Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

Услышав стук опыт, Сэртэв выскочил из юрты и бросился следом за Жамбалом. Когда мальчик добежал до школы, там уже шумела толпа. Сэртэв увидел, как Жамбал поднял с земли свою шапку, отороченную собольим мехом, и, стряхнув с нее пыль, вскочил в седло…

— Учителя Гану избил, — говорили люди в толпе.

— За что?

— Сопляк учитель на прошлом собрании председателя кооператива критиковать вздумал. Вот Жамбал и проучил его, чтобы впредь неповадно было! — раздался в ответ чей-то злорадный голос. Однако никто в толпе не поддержал говорившего.

— Жамбал-кооператив много о себе воображает. «Против меня выступать что против ветра плевать», — передразнил председателя кооператива старик водовоз с темным морщинистым лицом. А ведь его в тюрьму упечь могут. Если учитель напишет заявление в суд, Жамбалу плохо придется.

«У-у, паразит! Вот упечет тебя наш учитель в тюрьму — будешь знать», — мстительно думал Сэртэв, возвращаясь домой. Ему не удалось повидать пострадавшего учителя. У того в это время был директор школы.

…Каждую осень учителя Гану охватывало радостное возбуждение. Но вот уже больше года он не мог преподавать в школе, и это очень его огорчало.

Врачи аймачной больницы, где он лежал, не докучали ему чрезмерным вниманием. Медсестры вечно выговаривали: «Почему курите в коридоре?» Или еще к чему-нибудь придирались. Но учитель на них не обижался и на жизнь не сетовал. Он радовался тому, что аймачный центр так изменился за последние несколько лет. Почему-то хотелось сравнить его с райским садом, хотя учитель Гана знал, что рая не существует.

— Существует окружающий нас мир, а все остальное такой же обман, как мираж в степи, — утверждал он. Учитель не признавал учения о нирване и даже как-то заявил, что всех бурханов надо куда-нибудь спрятать.

Гана считал, что всякий человек достоин уважения и внимания, независимо от того, какой пост он занимает. Поэтому все, что случилось позднее в больнице, было для него неожиданным.

…Однажды учитель Гана, стоя у больничного окна, увидел въезжавшую во двор черную «Волгу». Приехавших встречала группа врачей во главе с заведующим больницы. Из машины вышел представительный мужчина и поздоровался с встречавшими за руку. Его лицо показалось учителю удивительно знакомым. Он напряженно вглядывался в этого человека, пытаясь узнать его, но тут в палату вошла медсестра:

— Ложитесь, Гана-гуай. Кто вам разрешил вставать? Там из Министерства здравоохранения приехали, а вы в окне торчите — с вашим-то видом, — всю картину портите, — и убежала, дробно постукивая каблучками.

Учитель лег в постель. Когда его поместили в эту палату, в ней было еще двое больных. Потом один из них выздоровел, и его выписали, а другой умер. Окно палаты выходило на восток, и каждое утро в него заглядывало солнце. А в полдень солнечные лучи заливали всю комнату. Но, видно, тому пожилому мужчине было на роду написано умереть в светлой уютной палате. В больницу он попал с такой тяжелой пневмонией, что уже почти не оставалось надежды его спасти. Но больного все-таки выходили, хотя, чего это стоило врачам и медсестрам, Гана видел собственными глазами. Сосед немного оправился, но, как оказалось, лишь себе на беду. Он поднялся без разрешения с постели и, выйдя в коридор, потянулся к форточке — глотнуть свежего воздуха. А через несколько минут, потеряв сознание, рухнул на пол. И ведь, наверное, не хотел себя убивать.

Ночью в горячечном бреду он то пытался свистеть, то просил пить, то вдруг, широко открыв лихорадочно блестевшие глаза, пел: «Месяц пятнадцатого дня…» Потом стал угасать, потускнели глаза, заострился нос.

— Спасите… меня, — хрипел он, приходя в сознание.

Возле умирающего хлопотали врачи: подключили аппарат искусственного дыхания, один за другим делали уколы, но все уже было бесполезно.

На рассвете он скончался. Рот его был судорожно открыт, словно он силился в последнюю минуту прошептать: «Спасите меня…»

После его смерти учитель стал подумывать — не выписаться ли ему из больницы: здесь его одолевали мрачные мысли. Стараясь отвлечься, Гана вспоминал свои первые уроки, но особенно часто — пожар в школьной пристройке, где он жил.

…В то время Жамбала уволили с работы, и его красноносую физиономию все чаще можно было увидеть там, где собирались старики. Оказавшись не у дел, Жамбал занялся охотой. Невыделанные лисьи и волчьи шкуры он набивал сеном и, подвесив их к шестам, словно бунчуки, расставлял вокруг юрты. Его аил можно было отличить издалека.

Случилось так, что у школьницы из класса Ганы начался приступ аппендицита, кроме учителя девочку некому было отвезти в аймачную больницу. Когда же Гана вернулся, на месте пристройки он увидел груду углей. Особенно горевать было не о чем — ни денег, ни имущества учитель не нажил, но, глядя на сизый пепел, Гана вздохнул:

— Эх, жаль фотографию нашего курса! Надо было мне ее с собой захватить.

Какой-то мальчишка отыскал на пепелище серебряную игральную кость, которую обычно носят в кисете, и протянул учителю. Гана не раз видел точно такую кость у Жамбала, но никому об этом не сказал. Вскоре семья бывшего председателя кооператива переехала в Улан-Батор. Через год прошел слух, что Жамбал снова пошел в гору: работает завхозом на деревообрабатывающей фабрике. Чуть позже один из местных стариков, побывавший в столице, рассказывал:

— Наш земляк Жамбал теперь собственную машину имеет. Сына в военное училище отдал. А сам в лесники подался. Жить в городе ему несподручно — скота у него больно много. Разбогател человек, — одобрительно говорил он.

И потом нет-нет и доходили до них вести о бывшем председателе кооператива, но в родные места он так и не вернулся.

…На лоб учителя легла ладонь, он вздрогнул и проснулся. У постели стоял Шура — один из его самых первых учеников. За ним в палату осторожно входили врачи. Взъерошив, как в детстве, волосы, Шура спросил:

— Как вы себя чувствуете, учитель?

— Неважно, — ответил Гана, приподнимаясь на локте. — Все как-то нескладно получается. Результаты обследования неизвестно когда будут готовы. А ты, стало быть, врачом стал?

— Да, учитель. В прошлом году защитил диссертацию.

— Молодец, сынок. Где сейчас работаешь, чем занимаешься?

— В Министерстве здравоохранения. Почти все ребята из нашего класса перебрались в Улан-Батор.

— А где сын Жамбала? Того, что был у нас председателем кооператива.

— Ёнхор военное училище окончил. В этом году ему, кажется, капитана присвоили. А отец его, говорят, тяжело болен.

— Да-а, годы! Раньше он на здоровье не жаловался.

— Учитель, давайте я вас переведу в нашу клинику?

— Так везде,