Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

Когда-то моя мать отдала жизнь за то, чтобы уберечь от смерти годовалого мальчонку, который теперь стал хирургом с тонкими сильными пальцами и чутким отзывчивым сердцем.

— Память о вашей маме обязывает меня относиться к каждому больному как к самому близкому мне человеку, — сказал он как-то.

— Вряд ли бы я остался в живых, если бы она не выхватила меня из-под копыт лошади. Я много раз пытался разыскать вас, но безрезультатно. Видно, судьбе угодно было, чтобы мы встретились в этой больнице, — говорил Буяндалай.

Как хорошо жить среди добрых людей!» Так заключил свои воспоминания учитель.

В день выписки Гану поджидал Ёнхор.

— Учитель, прошу вас, поедем к нам. Отец очень хочет вас видеть, — с дрожью в голосе говорил Ёнхор.

Учитель Гана поспешно оделся.

— Что отец, совсем плох? — спросил он Ёнхора уже в машине.

— Хочу, говорит, перед смертью с Ганой повидаться. Со вчерашнего дня вас ждет.

— Да, нам есть о чем поговорить, — ответил учитель, глядя перед собой невидящими глазами.

«Газик» развернулся на узкой, блестевшей лужами улочке и обдал брызгами одну из двух модно одетых и сильно накрашенных девиц, которые шли по тротуару. Девица, взвизгнув, отскочила в сторону, выронила из рук пакет и на землю покатились бараньи головы.

«У нынешних девушек, оказывается, не одни только наряды на уме», — подумал Гана.

Когда они вошли в дом к Ёнхору, отец его лежал, полуоткрыв глаза и сложив на груди высохшие руки.

— Папа, учитель Гана пришел, — наклонился к отцу Ёнхор.

Усы бывшего председателя кооператива шевельнулись, он силился что-то сказать. Жамбал заметно облысел, нос его, казалось, стал еще больше.

— Видно, доведется нам с тобой поговорить только в раю, если меня туда пустят, — выдохнул наконец он и затих…

— Па-па-а, — застонал Ёнхор и, опустившись перед постелью на колени, заплакал. В комнату со слезами на глазах вбежали невестка и дети, глухая жена-старуха, поняв, что произошло, рухнула на пол.

Впервые в жизни Гана пожалел своего врага и даже прослезился. Успокоившись, он вздохнул и произнес:

— Да, нам с покойным было о чем поговорить.

Учитель Гана взял на себя хлопоты, связанные с похоронами Жамбала. И все же одна мысль не давала ему покоя: будь у Жамбала силы, признался бы он в своем грехе? Сказал бы:

— Прости, Гана. Это я спалил твой дом. Перед смертью обычай велит облегчить душу и, покаявшись во всех своих прегрешениях, открыть правду.

Предав покойного земле, они вернулись в дом. Глухая старуха жена никого не замечала вокруг. Словно окаменев, она застыла на стуле возле окна. Кроме родных, на поминки пришел Сэртэв. Он раздобрел и с достоинством нес свое тучное тело.

— Учитель, я только на днях вернулся. Целый месяц мотался по худону, — сказал он, подходя к Гане. — Заезжал к вашей жене и сыну. У них все в порядке. Вот только сынишка очень скучает. За меня уцепился, плачет: возьмите меня с собой к папе. Насилу я его уговорил остаться. Пришлось пообещать, что заберу его на обратном пути, но заехать уже не удалось.

Учитель Гана наклонил голову и, кусая губы, ответил:

— Выходит, обманул сына? А было бы лучше вместо лживого обещания честно сказать «не могу». — И, поднимаясь со стула, стал прощаться:

— Я поехал, дети мои. Сын дома меня ждет.

Ёнхор и Сэртэв бросились провожать учителя, а вслед им недоумевающе смотрела глухая старуха.

Перевод А. Кудряшова.

ЦЭРЭНДАГВЫН ШАГДАР

Ц. Шагдар родился в 1924 году в Улан-Баторе. Окончил Вечерний литературный институт в столице МНР, а затем Высшие литературные курсы в Москве.

С 1951 года им написаны сборники рассказов и повестей «У волнующегося моря», «Стремление» и др.

НА ПЕРЕПРАВЕ

К осени Селенга мелеет, медленнее несет свои воды цвета расплавленного олова. Зеленой лентой тянутся по берегам рощи, заросли ивняка. Тишина. Нарушает ее лишь треск сорок да чириканье воробьев.

Но вот на противоположном берегу появилось с десяток автомашин. Из небольшой белой юрты, что стоит на изумрудной лужайке неподалеку от берега, вышел паромщик и поднялся в кабину переднего грузовика.

Доверху груженная щедро уродившимся в этом году золотистым зерном машина въехала на паром — две огромные деревянные лодки, сбитые для крепости бревнами и обшитые досками. Паромщик завертел барабан лебедки, похожий на пароходный штурвал, и громоздкое деревянное сооружение двинулось вдоль стального троса, натянутого между двумя берегами, рассекая течение реки и оставляя за собой белесый пенистый след.

Переправившись на тот берег, мы спросили, где нам найти старика Мягмара по прозвищу «Водяной».

— Сено косит на острове, — махнул рукой в сторону реки паромщик.

По заданию редакции мы знакомились с тем, как трудятся рабочие автобазы Гоби-Алтайского аймака на уборке зерна в близлежащем госхозе Ингэт-толгой, и нам довелось услышать немало интересного о старике Мягмаре. Пользуясь случаем, мы решили навестить его.

…На заливных лугах большого острова между двумя рукавами реки сноровисто управлялись с косилкой и конными граблями три бодрых, приблизительно одного возраста старика. Они заканчивали складывать второй десяток стогов, явно перевыполняя взятые на себя обязательства заготовить сто тонн сена.

Поздоровавшись, мы спросили, не думают ли старики заканчивать работу.

— Рановато, маленько еще покосим, — весело ответил нам Мягмар-гуай. — В этом году трава уж больно хороша: раз пройдешь — целый валок. Косить одно удовольствие. Да и погода балует — жаль время упускать. А на переправе работы мало. Чем там от безделья маяться, лучше здесь делом заняться.

Тот вечер мы провели в шатре у косарей. Небо было ясное, у костра тепло. Глухо и монотонно шумела река. Лишь изредка доносился всплеск — играла рыба.

Поначалу наш разговор не клеился, был по-официальному сдержан. Но постепенно старики разговорились, зашла речь и о Мягмар-гуае.

— Вот взять нашего Мягмара, он почти что партизан, — сказал старик Балдан.

— Почему это «почти», — не согласился Базар, обгладывая кость. — Самый что ни на есть настоящий и есть. Это уж он сам заартачился — не надо, мол, ему никакого удостоверения и пенсии ему не надо. С фокусами старик! — неодобрительно добавил Базар.

— Никакие это не фокусы, — возразил, попыхивая коротенькой трубочкой, старик Мягмар. — Таких как мы с тобой тогда в революцию пришли тысячи. А что до меня лично, так я ничего особенного не совершил, просто был одним из многих. Да и не надо мне ничего. Спасибо народной власти, мы теперь ни в чем не нуждаемся. Дети выучились — на ноги встали. Сам я без малого полсотни лет партбилет с