Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

— Ну и любопытен был этот ваш Жанцандорж, а к тому же и глуп, — сказал мой товарищ.

— Потому и попался на удочку, недоумок, — восторженно пробасил Балдан-гуай. — Недаром говорят: «не пытайся вычерпать океан, не считай себя умнее других».

— Сам олух олухом, а других ни во что не ставил. Поделом ему, — поддакнул старик Базар.

— Да нет, Жанцандорж не так прост, — задумчиво произнес Мягмар-гуай. — У него был дальний прицел. Очень приглянулась ему моя жена. А я ему, как говорится, что бельмо на глазу. Вот он и хотел от меня избавиться, не так, так этак. Да только ничего у него не вышло. Потому он к белым и подался — выдал место, где мы укрывались.

Перевод А. Кудряшова.

ТАСГА НАВАН

В один из праздничных дней — по телевидению и радио как раз транслировали соревнования по национальной борьбе — к нам зашел какой-то дальний родственник жены. Старик оказался страстным болельщиком и сразу прилип к телевизору.

«Верно, сам в молодости боролся», — подумал я, оглядывая его широкую грудь, крупные цепкие руки и бугристую спину.

Гостей мы с женой в тот вечер не ждали, и угощать старика было нечем. Поставили на стол чай, хлеб, масло, конфеты и кое-что из закуски, что обычно бывает в городских семьях, и вышли на кухню — обсудить создавшееся положение.

— Это и есть наш родственник — Тасга Наван, — зашептала жена. — Старик наверняка любит поговорить, вспомнить прошлое. Так что ты займи его разговором, а я пока сбегаю в магазин за водкой и быстренько налеплю боз. Только смотри не вздумай смеяться над его рассказами. Обидишь старого человека — потом позору не оберешься.

Когда я вошел, Наван-гуай разворачивал конфету. Положив ее в рот, он отхлебнул чаю и, поставив чашку на место (чай без молока старик, видно, пить не привык), все свое внимание устремил на экран телевизора.

Я понятия не имел, о чем следует говорить с родственником, которого видишь впервые в жизни.

— Э-э, Наван-гуай, вы давно приехали? — осторожно начал я. — Как в ваших местах погода? Глубокий ли выпал снег? Нет ли дзуда?[19]

— Прилетел вчера самолетом. Думал повидать в Улан-Баторе внуков да потом съездить проведать дочку в госхоз Зун-Хара. А пока зашел посмотреть, как вы живете. Что ж до погоды, то зима в этом году хорошая, корма скоту хватает. Хотя, — тут в глазах старика мелькнула усмешка, — сейчас и хашанов много, и сена с комбикормами заготавливаем достаточно. Так что теперь ни снег, ни дзуд нам не страшен. Ну-ну-у, эх раззява, на бедро попался. Вот это да! За ногу зацепил. Нет, ты только посмотри. Сделал вид, что бросит через бедро, а сам за ногу подхватил!

— Вы, Наван-гуай, наверное, в молодости боролись?

— Было дело. На первом при народной власти армейском надоме удостоился звания начина. А там было много славных силачей: Гончиг, по прозвищу Волк, Сандаг, по кличке Бык, Самдан Долговязый, Жамьян-«Верблюд»… Так, так, захватил! Эх, не осилил. Ну что же, все правильно, захват слабоват, вот противник и вывернулся! Жилистый парень!

— Так вы со всеми этими силачами боролись?

— Если только это можно назвать борьбою, — усмехнулся старик. — Когда попадал с ними в пару — бросали точно мешок с опилками. Это только с нашими монастырскими ламами я ловко расправлялся, а с настоящими борцами не мне тягаться было, — сказал он и, достав из-за голенища гутула деревянную трубку, уселся на пол.

«Старик-то, оказывается, не из хвастливых», — подумал я.

— Может, вам на стуле будет удобнее?

— Нет, нет, сынок, я так больше привык, — ответил старик, набивая трубку.

Подав ему войлочный коврик, я протянул пачку сигарет:

— Угощайтесь.

— Спасибо, сынок, я к своему табаку привык. Как другого покурю — кашляю… — Во, видал! Закрутил, приподнимает… Эх, жалость какая, бросить не сумел. Вот так! Не-е, затянул, затянул. Гляди, гляди! Этот его хотел бросить, а он ему зацеп — и завалил! Ох-ох-хо, прямо из рук ушел.

Так мы смотрели телевизор и одновременно беседовали, пока в комнату не вошла жена с бутылкой водки и тарелкой боз, от которых шел аппетитный пар. Увлеченный разговором, я даже не заметил, когда она вернулась.

Не спуская глаз с экрана телевизора, старик выпил пару рюмок и принялся закусывать. Он аккуратно брал бозы щепотью и отправлял их в рот. Время от времени, когда поединок обострялся, взволнованно охал. Наконец диктор объявил перерыв.

От водки у старика на лбу выступила испарина, заблестели глаза. Он разговорился.

…Полюбили мы друг друга: я и Бума, дочь нашего богатея Няндага. А кто я был — простой батрак. Зимой водил его караваны, летом пас лошадей… Как прознал Няндаг про нашу любовь, стал ей мужа приглядывать из зажиточных. Тем летом на первом армейском надоме лошади Няндага участвовали в скачках, и он взял меня с собой. Пожаловал туда и князь нашего хошуна. За день до надома вызвал князь меня к себе, ласково так встретил:

— Верно ли, Наван, что ты дочку Няндага замуж взять хочешь?

Я растерялся, не пойму, куда он клонит.

— Верно, говорю, ваша светлость.

— Ну что ж, желание мне твое понятно, но только оно, может, так и не осуществится. Няндаг дочь за другого отдать думает. Ну да ладно, я тебе помогу. Но уговор такой: выполнишь мое условие — женишься на своей красавице, нет — пеняй на себя.

— Какое же ваше условие?

— Нужно выступить на этом надоме и завоевать звание начина. В нашем хошуне до сих пор нет ни одного титулованного борца. Поручаю это дело тебе. Ну так как, справишься?

Я стал прикидывать, не попытать ли счастья, тем более сам князь дает мне такой шанс? Бросал же я дзанов и аврагов на монастырском надоме. Может быть, повезет и на этом. А там… «Ведь, наверное, князь не подшутил надо мной», — подумал я и ответил:

— Постараюсь, ваша светлость.

Вернувшись в палатку, я пересказал весь разговор Буме. Она от радости даже поцеловала меня в щеку, а потом застеснялась, потупила глаза и прошептала:

— Ты уж постарайся. — И бросилась в богатый, украшенный яркими узорами шатер отца.

Да, молодость самоуверенна. Испытание предстояло трудное, и, чтобы с честью выдержать его, мне пришлось собрать все свои силы и мужество. Слабых борцов на этом надоме не было, но я все-таки победил в первых пяти поединках.

От звания начина меня отделял всего один тур. Оставался один-единственный, самый трудный поединок, от которого зависела моя судьба. Мысли о завтрашнем туре не давали покоя. Ночью я никак не мог заснуть. А