Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

— Какой же у нас теперь будет учитель? — гадали мы. Нам, детям, казалось, что лучше Сандаг-багши нет никого в целом мире.

Начались занятия. На первый урок пришел директор, написал на доске арифметические задачки, велел их решить и ушел. Так было и в последующие дни. Мы радовались вначале такому обороту дела, но мысль: «а вдруг учитель вообще не приедет» отравляла радость неожиданно обретенной свободы. Но недолго пришлось нам дожидаться нового учителя.

Вечером, после ужина, выйдя во двор, я вздрогнул от громкого крика: «Учитель приехал!» Возле юрты директора мы увидели светлолицего человека, который снимал с лошади поклажу, а рядом с ним тоненькую девушку в темно-синем дэле, туго подпоясанном ярко-зеленым кушаком. Девушка разговаривала с директором.

— Это и есть наш новый учитель? — разочарованно произнес я.

— Истопник так сказал.

— Хэ-хэ, рядом с нашим Сандаг-багшой… — сказал было я, но тут же прикусил язык.

— Не бороться же она сюда приехала, не на надом, — справедливо заметил кто-то.

— Это верно, но… — на этом разговор оборвался.

Утром мы с нетерпением ждали появления учительницы. Какая она? Странно, выходит, и женщины бывают учителями! Во всяком случае, она не будет на нас кричать и драть за уши, как Сандаг-багша. В крайнем случае поставит у доски.

Дверь распахнулась, и появился директор. Обернувшись, он сказал:

— Вот ваш класс. Разболтанные ребята. — И тут же ушел.

Учительница, держа журнал и книги в руках, строго, нас оглядела своими большими карими глазами и неожиданно высоким голосом произнесла:

— Здравствуйте!

— Здрасте! — громыхнули мы в ответ так, что задрожал потолок. Не знаю почему, я вдруг прыснул, но тут же зажал рот и виновато опустил глаза. Учительница строго сказала: «Садитесь», но глаза ее улыбались.

— Я буду вести ваш класс, — продолжала она. — Я окончила педагогическое училище. Родина моя — далеко отсюда, за тысячи километров, там есть и высокие горы, и пустыня.

От ее мягкого, ласкового голоса настороженность наша исчезла. «Учительница она настоящая, раз окончила педагогическое училище», — подумали мы с невольным уважением, которое возросло при мысли, что она приехала из такой дали учить нас. Она была в том же темно-синем дэле, волосы заплетены в косы, и одна коса переброшена на грудь, что очень к ней шло.

Мы раскрыли тетради, но учительница ничего не стала писать на доске, а принялась рассказывать нам о столице, о нашем будущем. Мы слушали ее, затаив дыхание, и очень жалели, что звонок прервал такой интересный рассказ. Он был таким же увлекательным, как сказка, и мы запомнили каждое слово. На ее уроках никому не хотелось баловаться, шалить. Все сидели тихо, не шевелясь, даже когда раздавался звонок, как полагалось по школьному уставу. Восьмой его пункт гласил: «На уроке следует сидеть, положив руки перед собой, и внимательно слушать учителя». Нам никогда не надоедало слушать учительницу, и мы постоянно просили ее рассказывать еще и еще. Она умолкала на минуту, словно стараясь что-то припомнить, и начинала рассказывать о прочитанных книгах. Долгое время воображением нашим владел Данко. Как-то вечером, вообразив себя Данко, я бежал, размахивая галстуком, и кричал: «Люди!» и вдруг натолкнулся на директора.

— Ты что, сошел с ума? Кричишь, порядок нарушаешь, — грозно произнес он. Я стоял, виновато опустив глаза и шмыгая носом.

Директор с силой взял меня за подбородок, и я, морщась от боли, поднял голову.

— Ты что на меня так смотришь? Вообще весь ваш класс безобразно себя ведет. А кто такой этот Данко? Ну, говори!

— Герой одной книги, — едва слышно произнес я.

— Скажите, какой умный выискался! Где это видано, чтобы из сердца делали факел? — Директор еще больше рассердился. — Чтобы я больше не слышал всяких дурацких песен и прочей чепухи!

Я очень перепугался.

На следующий день учительница опоздала на урок. Вошла мрачная, с припухшими веками. «Наверное, директор отругал ее и она плакала», — подумал я. Мне было жаль учительницу, но я ничем не мог ее утешить и лишь терзался угрызениями совести.

С того дня учительница ничего больше нам не рассказывала. А ребята из другого класса донимали нас: «Ну, что вы сегодня слышали интересного?» По вечерам мы разговаривали и строили различные догадки: «Может, это запрещенные книги. Говорят, есть книги, которые губят человека. Не зря нас не пускают на эти спектакли». В те годы в нашем сомонном центре ставили пьесы «Героический народ», «Комиссар Цэнд». Много из-за них было шума. Учительница вечерами шила костюмы для участников спектакля. Жила она одна. В хойморе у нее стояла аккуратно застеленная кровать, тумбочка, накрытая цветным покрывалом, на тумбочке — чемоданчик, справа — письменный стол со стопками книг и зеркалом. Обстановка была бедной, но все блестело чистотой. Мы с Гунгой помогали ей колоть дрова, привозили лед, а когда она уходила на репетицию, топили очаг, чтобы к ее приходу в юрте было тепло, и, ожидая ее, рассматривали книги. Она приходила поздно, принося с собой струю холода. И, глядя на нас своими блестящими глазами, ласково спрашивала: «Вы ели борцоки?», а потом говорила: «Ну, спасибо, мальчики, большое спасибо. А теперь бегите спать. Уже поздно». Ее слова я воспринимал, как награду, и, сияя от удовольствия, вприпрыжку бежал в нашу юрту.

Прошло полгода. Мы заметно преуспели в учении. А сомонные жители, узнав про красивый почерк нашей учительницы, все чаще просили ее научить их писать буквами[24].

Мы не раз видели, как она писала на половине тетрадного листа красными чернилами новую азбуку и раздавала ее тем, кто просил. Дома она бывала редко. Нам, общежитским, уделяла много внимания, даже чинила нашу одежду, ходила и к тем, кто жил дома, проверяла, как готовят уроки, беседовала с родителями. «Когда только она успевает читать свои книги? — удивлялись мы. — А сколько всего она знает, эта маленькая, хрупкая женщина!»

Как-то после уроков она с улыбкой сказала:

— Хотите, я перескажу вам одну интересную книгу?

Мы давно не слышали ее рассказов и пришли в восторг.

— Вот здорово! Расскажите, расскажите! — От радости мы повскакали с мест, захлопали в ладоши. А потом словно по команде притихли, положили руки на парты и застыли в нетерпеливом ожидании. Учительница обвела нас ласковым взглядом и сказала:

— Какие вы хорошие дети! Так любите книги! И глаза у вас умные. У кого такие глаза, непременно станет ученым. Верно я говорю?

Кто то откликнулся, остальные растерянно переглянулись и промолчали. Она рассказывала до самого вечера, а потом сказала:

— На сегодня хватит. Скоро стемнеет. Я