Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

— Это же все уйму денег стоит! — ахнула Ариуна.

— Но ведь солдатам зарплату тоже платят, — улыбнулся он.

«Так вот почему ты так долго не приходил!» — растрогалась Ариуна.

Они шли навстречу весеннему солнцу и легкому ласковому ветерку, напоенному терпким запахом молодой зелени. Идти рядом с любимым было так легко и радостно, что время будто остановилось для Ариуны…

Но вот безоблачное бирюзовое небо подернулось мутной пеленой, и они увидели, что на долину со стороны старого Дархана стремительно надвигается, закручивая столбы песку, пылевая буря.

— Ой, гляди, что делается! — вскрикнула Ариуна. — Бежим скорее домой.

— Нет смысла, — покачал головой Гарьд. — Она быстро пройдет. Лучше спрячемся за какую-нибудь скалу…

Но буря тогда разыгралась не на шутку. Песок скрипел на зубах, набился в нос, уши… даже в швы одежды.

«У Гарьда плаща не было, и, усевшись потеснее, мы укрылись моим коротеньким дождевиком. Ветер выл и свистел и только чудом не срывал плащ. Набравшись смелости, Гарьд обнял меня и, стараясь получше укутать, прижал к себе. Я слышала гулкие толчки его сердца, но вот он наклонился, его дыхание коснулось моей щеки, и все вокруг будто перестало существовать. Я чувствовала только, как сильная рука все крепче прижимает меня к большому мускулистому телу. Костер, пылавший в моем сердце, опалял грудь, сушил губы, и только нежность Гарьда, которую я чувствовала каждой клеточкой тела, остужала сжигавший мою душу жар.

Впервые в жизни я тогда поняла, какое это счастье — прижаться в непогоду к широкой груди любимого. И хотя мы были одни в бескрайней степи и вокруг ревел и бесновался ветер, мне было хорошо и ни капельки не страшно».

А теперь тоже впервые в жизни Ариуна не менее отчетливо поняла, как тоскливо и плохо женщине одной без любимого даже в теплом и уютном доме. Да, странная штука жизнь.

Все тише становились гудки тепловоза. Смолк и шум автомашин.

«Если он приехал на этом поезде, должен вот-вот подойти. Может, в окно посмотреть? Что толку, оно выходит на другую сторону».

Ариуна погасила свет, словно это он спугнул ее воспоминания, и опять легла…

«После той встречи Гарьд снова надолго пропал, а я тосковала и казнила себя: уж не обидела ли я его чем-нибудь? И опять какой-то голос принялся нашептывать:

«А может, это и не любовь, может, он просто тебе благодарен за внимание и заботу?!»

Я перебирала в памяти события того дня, когда нас застала в степи буря.

…Гарьд разлил вино.

— Не знаю, — начал он, — что было бы со мной, если бы не твои руки. Первое, что я почувствовал, когда очнулся, — боль. Она билась в моей туго стянутой бинтами голове, словно пыталась вырваться наружу. Вдруг на лоб легла мягкая узкая ладонь, и боль будто притихла. Открыл глаза — надо мной девичье лицо. Я смотрел в твои глаза и ощущал, как жизнь возвращается ко мне. Тогда я вдруг понял: пока ты со мной — все будет хорошо. Такое никогда не забывается. Вот за это давай и выпьем…

А что же Гарьд говорил дальше? Ах да, он сказал, что фабрику скоро сдают в эксплуатацию, и он думает остаться здесь работать после увольнения в запас.

— Может быть, я выгляжу суеверным, но я решил: раз не разбился, сорвавшись с самой верхотуры, — значит, суждено мне всю жизнь работать на этом месте.

«Ведь он делился со мной своими сокровенными мыслями. А я, дурочка, только и догадалась что спросить: разве уже рабочих набирают? Может, он на это обиделся?» — горевала я.

Но прошло некоторое время, и Гарьд, улыбаясь, снова стоял у моего дома. Я ужасно обрадовалась, но из гордости постаралась скрыть свои чувства. Гарьда было не узнать: просторный, подпоясанный широким желтым кушаком синий тэрлик, серая шляпа и новенькие хромовые сапоги. Он смотрел на меня сияющими глазами и молчал. Я была изумлена.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, просто пришел с тобой повидаться. — И, не сдержавшись, завопил: — Демобилизовали меня! Теперь я гражданский человек.

А у меня словно оборвалось что-то внутри. «Ну все! Он пришел со мной прощаться».

— Тебе очень идет штатская одежда, — проговорила я и, стараясь, чтобы это прозвучало как можно непринужденнее, спросила: — Когда едешь?

— А вот ехать я никуда и не собираюсь. Остаюсь на фабрике рабочим. Администрация удовлетворила мою просьбу, — сказал он, и, как я ни пыталась сохранить равнодушный вид, мои губы предательски растянулись в улыбке.

Вскоре фабрику пустили в строй, и я тоже поступила туда работать. Теперь после смены мы с Гарьдом возвращались на одном автобусе. Это было здорово, но от смущения у меня каждый раз лицо горело как маков цвет. Мы все больше привязывались друг к другу и в конце концов поженились.

Жизнь постоянно преподносит свои сюрпризы. Теперь бы я не решилась сказать, что знаю Гарьда как свои пять пальцев. Обычно немногословный, он всегда доводил дело до конца, за что бы ни брался. Таким же он был и на работе. Их цех обработки кожсырья — лучший на фабрике. А Гарьд всегда был в числе ударников цеха. И вот прогулял двадцать дней! И это после того, как его фотографию поместили на доску Почета. Что же все-таки с ним произошло?.. Нет, причина может быть только одна. Но почему же он мне не напишет!»

А в памяти всплывал случай, так больно ее поразивший.

— Оказывается, ты не равнодушен к какой-то своей землячке, — шутливо поддела она как-то Гарьда, не придавая особого значения своим словам. Его неожиданно болезненная реакция озадачила ее.

— Ты что, с ума сошла? — воскликнул он.

— Для тебя у вахтера лежит письмо, вот я и подумала, — пояснила она, потупив глаза.

— Не буду от тебя ничего скрывать, — сказал, взяв себя в руки, Гарьд, — До службы я встречался с одной девушкой. Говорила, что будет ждать меня из армии, а сама… Видно, ее больше привлекала моя внешность, чем чувства. Испугалась, наверное, что вернусь со шрамом во все лицо. Теперь это дело прошлое. Друг написал, что она вышла замуж за приезжего ветеринара, у них ребенок. И вообще после того, как у меня появилась ты, я о ней и думать забыл. — Гарьд говорил еще что-то, но, расстроенная, она уже больше ничего не слышала.

«С того дня я замкнулась в себе. В моем отношении к Гарьду появилась настороженность. Мне казалось, что он — человек двуличный, и даже улыбка у него неискренняя. Теперь мне было тошно вспоминать обо всем этом, грызла тоска. И как не тосковать молодой женщине, у которой муж вскоре после