Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

и в самом деле стал врать. Наплел, что осенью ездил в Да Хурэ и боролся там на тасга-обонском надоме. Несколько борцов-лам так швырнул, что они еле поднялись. Потом уже я узнал, что эти надомы проводятся не осенью, а весной и к тому же на них не допускают никого, кроме лам этого монастыря.

А потом еще один случай произошел.

Однажды приехал я в город и увидел в аиле лампочку. Свет так глаза и слепит. Смотрю на нее — дивлюсь. А хозяин аила вздумал передо мной свою «ученость» показать и объясняет:

— Чему тут удивляться. Атмосферное электричество поймали, поместили в стеклянную колбу и проводом соединили с кнопкой.

Я и поверил. Вернулся домой, повторил землякам слова этого «ученого знатока», а они потешаться надо мной стали:

— Нашего Навана молнией не убило, так он собрался ее изловить и засунуть в бутылку, чтобы юрты освещала.

Вот такой у нас народ, что ни расскажешь — не верят, только и знают, насмешки строить.

— Так вас молнией, действительно, чуть не убило?

— Да, это так. Тоже, наверное, не поверишь? Пас я летом отару. Заехал в один аил попить кумысу, а тут дождь. От того аила до отары было километра четыре. Я вскочил на коня и помчался к овцам. Вдруг как сверкнет молния, как загрохочет гром, будто небо пополам раскололось…

Очнулся я на земле. Лошадь лежит далеко в стороне. Ощупал себя — переломов нет. Подошел к лошади, а ее молнией убило. Снял я седло, закинул на спину и пошел к отаре. Так с седлом на спине и гнал ее домой. А когда рассказал об этом людям, опять не поверили. Мало того, Наван-шея и Наван-дергун распустили слух, будто слышали от меня такую историю:

«В детстве в меня ударила молния. А я ее ногой ка-ак пну, она — назад от меня. Так я и остался жив».

А еще раз поехал я в город и попал там на лекцию студента партшколы. Задача ближайшего будущего, говорил он, состоит в том, чтобы обеспечить население худонов электричеством. С помощью электричества будем стричь овец, доить коров. Это очень облегчит тяжелый труд скотоводов.

Лекция произвела на меня большое впечатление. Вернулся я домой и не выдержал — рассказал, о чем услышал. Опять подняли меня люди на смех. Сейчас думаю: а ведь я сам был виноват. Толком ничего не знал, многого не понимал, нечего и говорить о том, в чем сам несведущ. Да и земляки разве могли тогда меня понять? Сейчас никого электричеством не удивишь: оно и в городе и в селе. Каждый знает, какую оно приносит пользу. А тогда не то что электричество, свечи редко у кого были. Как тут не показаться странными словам, что скоро всю страну будут освещать лампочки, а коров будем доить с помощью электричества, — рассмеялся старик. — Единственный человек, кто знал, что я говорю правду, был Дамба, которого прозвали Русский.

— Кто-кто?

— Русский Дамба. На самом деле он был монгол, но долгое время жил в России. Хорошо знал русский язык, книги на этом языке читал. Теперь он свекор моей дочери — Бурмы. Ну да хватит болтать. Собеседника найдешь — коров растеряешь. Поздно уже, давай спать, сынок.

Очень мне хотелось услышать историю про Дамбу по прозвищу Русский, но было уже три часа ночи, старик за день устал, и я поневоле отправился спать.

Перевод А. Кудряшова.

ЛХАМСУРЭНГИЙН ЧОЙЖИЛСУРЭН

Л. Чойжилсурэн — поэт, прозаик, журналист, детский писатель. Родился в 1932 году в Архангайском аймаке. Был школьным учителем, в 1957 году окончил Государственный педагогический институт, а в 1967 году — Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А. М. Горького в Москве. Печатается с 1953 года. Автор поэтических сборников: «Один день сельхозобъединения», «Под звездами горного поселка», «Весть весны», романов: «Стук копыт», «Гудок зовет».

НЕГАСИМЫЙ СВЕТ

В тот год полыхало пламя войны. В магазинах исчезли товары. Даже тетради и карандаши стали редкостью. И только осень, как в мирное время, пришла ясная, золотая. Хотя в военное лихолетье, казалось мне, природа должна была стать сумрачной и суровой.

Я перешел в последний класс начальной школы и очень этим гордился, с нетерпением подсчитывая оставшиеся до начала занятий дни. И вот, нарядившись в легкий плисовый тэрлик, перешитый из старого отцовского дэла, и в сапожках из сыромятной кожи я с ребятами из нашего аила отправился в школу. Мы рысью въехали на холм. Я посмотрел на раскинувшийся внизу сомонный центр. И таким он мне показался родным, милым сердцу! На правой стороне обрыва, среди глинобитных мазанок и юрт выделялся большой белый дом. В просторном дворе, огороженном частоколом, весело развевались на ветру красные флажки. Там была наша школа. Я стегнул коня и очень скоро очутился на школьном дворе.

Учитель был строг с нами: за невыполненный урок драл за уши, стукал лбом о доску, а то и швырял в нас мелом. А потом подбирал его с пола и, когда гнев проходил, сокрушался:

— Из-за вас, негодники, весь мел раскрошил.

Его огромные руки, красные, волосатые, наводили страх. И не только на нас. Говорили, что на надомских состязаниях сомонный дзан Сундуй одержал победу над ним только благодаря своей опытности. Никто из ребят не осмеливался при нем перелезть через изгородь или балансировать на каменных тумбах. Его пронзительный крик: «Ты что делаешь, негодник!» заставлял нас застывать на месте. Слезая с коня, я всё ждал, когда раздастся его громкий голос. Но учителя Сандага нигде не было видно.

Нас развели по юртам. В нашей оказалось десять коек. Мне повезло — здесь стояла та самая кровать, на которой я спал в прошлом году и вырезал метку. Но оказалось, что она стала мне коротка — когда я лег, ноги торчали наружу. Ребята удивились, как сильно я вырос за лето. После долгой разлуки мы смотрели друг на друга как-то по-новому. А школьный двор, расчерченный мелом, казался нам необыкновенно красивым, вызывая нежность в душе. И вообще, все вокруг казалось нам необыкновенно нарядным и красивым. Занятия еще не начались, и мы либо маршировали по двору, либо убегали в степь поиграть в кошки-мышки или белый платочек. Наш учитель все не появлялся, и нас слили с другим классом.

Однажды мой друг Гунга шепнул мне: «Говорят, наш учитель уехал в свой сомон, а нам пришлют нового». Не знаю почему, но яркий солнечный день вдруг померк и я почувствовал себя осиротевшим. Да и остальные ребята тоже. Все сразу заговорили о Сандаг-багше, вспоминали одно