Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

— Мама скончалась, а отец живет со мной.

— Да, я теперь всегда со страхом спрашиваю о пожилых людях. В ответ все чаще слышу, умерли. А ты, я слышал, в семье единственный из детей в живых остался? До тебя шестеро не выжили. Тебе же при рождении дали русское имя Шура, вот тебе и повезло.

— Да, мама тоже так говорила. Только, когда я поехал учиться за границу, пришлось сменить его на монгольское. Теперь я — Тумэнбаяр.

Это имя врачи часто упоминали в разговорах. Неужели речь шла о его бывшем ученике, удивился Гана.

— Постой-постой, так ты и есть тот самый Тумэнбаяр, что делает операции на сердце?!

— Да, учитель, я стал хирургом, — застенчиво улыбнулся он.

…После визита Тумэнбаяра персонал больницы будто подменили. Все — от нянечки до главврача — относились теперь к старому учителю с величайшим вниманием и предупредительностью.

А Гана вспоминал Шуру мальчишкой… В классе он был самым маленьким. Аил родителей находился далеко, и Шура жил в интернате при школе. По утрам воспитательница жаловалась, что он опять опи́сал постель. А однажды его чуть не подстрелил старик сторож: во сне Шура ходил по двору. Учился он хорошо, особенно был силен в математике. Зато не любил читать, и за это ему частенько доставалось от учителя.

«По правде говоря, больше, чем того требовалось», — подумал Гана.

Однажды отец Шуры привез учителю из худона баранины и мороженого молока, но Гана сказал, что никогда у родителей ничего не берет. Тогда старик отчитал его как следует, а потом сердито проговорил:

— Странный ты какой-то, точь-в-точь как в пословице: «Тебя в дом зовут, а ты на пороге стоишь, тебя потчуют, а ты слюнки глотаешь».

Ничего не скажешь, отец у Шуры был человек резкий. А вот мать — удивительно мягкосердечная. И мягкостью Шура, видно, в нее пошел, а прямотой и честностью — в отца. Постой-ка, ведь отец его славился как искусный лекарь. Говорили, что и дед у них лекарем был. Выходит, это у них наследственное? А я-то не разглядел в маленьком Шуре его таланта, — подумал учитель. — Вот что Сэртэв станет педагогом — угадал. Все так и вышло. Дальше меня пошел, после педагогического училища закончил университет. Гордость учителя — его ученики. А я могу ими гордиться. Они нашли свое место в жизни!

Сэртэв часто пишет, спрашивает совета. Удивительно: педагог с высшим образованием обращается ко мне за советом…

…Учитель Гана слабел день ото дня и вскоре совсем перестал вставать с постели. Все чаще приходили ему в голову мысли о смерти.

— Вот умру я, а что после меня останется? Писатель, художник или музыкант оставляют людям свои произведения. А учитель? Тридцать с лишним лет преподавал я в младших классах. Кто может оценить мой труд? Араты нескольких сомонов Булганского аймака да их дети?.. Об институте и не помышлял. Однокашники бранили меня: ты не растешь, не повышаешь своего образования. А я все время учился. Да разве могло быть иначе? Нынешние ребята и дети, что приходили в начальные классы школы тридцать лет назад, отличаются друг от друга, как день и ночь. Тогда детишки хорошо разбирались в сельском хозяйстве, но мало что смыслили во всем остальном. А сегодня? Из кинофильмов и телепередач они черпают массу информации и приходят в школу уже подготовленными. Особенно малыши после детского сада. Все это неудивительно — развитие общества сказывается на подрастающем поколении. Учить таких школьников — значит, ежечасно работать над собой. И если бы я этого не делал, то отстал бы от растущих требований, как охромевший мерин от табуна. Самостоятельно овладел русским языком. Я всегда следовал правилу: сначала выучись сам — потом учи других. У меня не было времени оглянуться, посмотреть на себя со стороны. А недавно довелось… Из зеркала глядел ссутулившийся под грузом лет мужчина с сивыми, припорошенными сединой волосами. Почудилось, будто какой-то голос с издевкой спросил:

— Так вы тот самый Гана? Долгонько вы одно и то же преподавали. Поди, все свои уроки наизусть помните? Надо думать! Тридцать лет этим занимались. Но что-то славы вы себе не сыскали. Ну да ладно, хорошо хоть живы.

— Ну-у, это ты зря! Учитель Гана у нас еще молодец! Его и годы не берут, — со смешком откликнулся другой голос. — А уж память у него!

Память действительно Гану не подводила. До мельчайших подробностей помнил он, как встретил свою будущую жену, как они полюбили друг друга. А ведь это было так давно!

…После пожара он поселился у директора школы Дамбы. Тому приходилось заниматься не только педагогической работой, много времени отнимали хозяйственные дела. Прямой и честный по натуре директор обычно сходился с Ганой во мнениях, и поэтому поступки и слова молодого учителя находили у него поддержку. Особенно, когда речь шла о нерадивых членах ревсомола или злоупотреблениях председателя кооператива. Злые языки, правда, поговаривали, что он как-то застал свою жену в объятиях Жамбала… Возможно, это были пустые сплетни, но, во всяком случае, председатель кооператива и директор школы друг друга недолюбливали. Глядя на резко очерченное, смуглое до черноты лицо Дамбы, невозможно было предположить, что он человек мягкий и отзывчивый. Когда Гана после пожара остался без крова, директор огорчался больше, чем пострадавший.

— Ах, какая беда, — удручался он. — Придется тебе пожить у нас, а потом постараемся поставить тебе юрту.

Вскоре из худона приехала свояченица Дамбы, молоденькая девушка с нежным румянцем и узкими продолговатыми глазами. За несколько первых дней она не обмолвилась с Ганой ни словом. И вообще была очень молчалива. Зато старшая сестра любила поговорить и сразу же рассказала ей о молодом учителе все, что знала.

Однажды Гана отправился с девушкой за водой. Всю дорогу до колодца она молчала, а на обратном пути вдруг сказала, краснея от собственной смелости:

— Зачем мы таим друг от друга свои чувства?

И сразу исчезли все сомнения, что держали Гану в своих оковах. Любовь подарила ему не ведомое прежде счастье.

Следующим летом сыграли свадьбу, и они зажили душа в душу, хотя, случалось, знали, как и другие, нужду. Больше всего огорчало то, что не было у них детей. До сорока лет супруги ждали ребенка, а потом усыновили сироту.

В больнице Гана то и дело вспоминал о жене, сыне. Перед глазами вставали старенький женин дэл, игрушки сына. Он представлял себе их книжный шкаф, крутобокий латунный чайник и простые, вырезанные из корня березы пиалы…

— Ну что ж, учитель Гана, давайте собираться, — сказал в понедельник утром заведующий