Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

— Наран, неужели ты! — охнул старик и припал к плечу гостя.

Они вошли в юрту.

— Как живете, дедушка? Я ведь специально заехал проведать вас. Сейчас в Министерстве сельского хозяйства работаю, институт окончил. А это моя жена, — представил Наран свою спутницу.

— Вы-то, наверное, всего и не знаете. Наран попал к вам в интернат в год курицы, — оживленно начал рассказывать старик молодой женщине. — Был он среди ребят самым замкнутым. Я однажды не удержался, спросил у директора: «Почему этот мальчик такой нелюдимый?» А директор в ответ: «Он — сирота». Тогда я взял Нарана к себе. Вот одиннадцать лет назад он окончил школу, ученым стал.

Впервые в жизни старику Жадамбе доводилось пить такую странную коричневого цвета водку с чудным названием «Конь и як». Немного захмелев, он затянул дребезжащим тенорком:

Судьба нам такая дана —

Стареем мы все понемногу…

Пропел несколько куплетов и умолк, тяжело дыша. Когда в юрту заглядывали соседи, Жадамба-гуай вскакивал, угощал их городскими сластями, поясняя:

— Вот сын приехал, подарки привез.

— А кто эта девушка? — любопытствовали некоторые.

— Да это моя невестка. Жена Нарана, — объяснял старик, укоризненно глядя на бестолковых соседей.

Прощаясь, Наран приглашал старика будущим летом к себе.

— Буду жив-здоров, непременно приеду, дети мои, — обещал растроганный старик. После их посещения Жадамба-гуай ожил, даже чувствовать себя стал бодрее.

— Я на следующее лето в город поеду, Наран меня домой к себе отвезет, — хвастался он знакомым.

Осенью школьники возвратились в интернат, и старику прибавилось работы. Бочку за бочкой возил он знакомой дорогой воду.

Горные леса, сбросив золотисто-палевые одежды, зябко кутались в сиреневую дымку. В жизни старика Жадамбы это была семьдесят первая осень. В ноябре школе исполнялось пятнадцать лет, и учителя сбились с ног, готовясь к празднику. Между тем у Жадамбы-гуая были свои заботы, и он отправился к директору.

— Извини, сынок. Я понимаю, что сейчас не до меня — праздник на носу. Но у моей телеги одно колесо совсем стерлось — того и гляди отвалится. Может, добудешь мне скат с грузовика.

— Дедушка, у меня сейчас работы — головы не поднимешь. Вы придумайте пока что-нибудь сами, после праздника найдем для вашей телеги все, что нужно. А пока вы уж не оплошайте. Машину-то у нас забрали на уборку урожая. Потом на ней лес будут вывозить с лесосеки, уголь из города доставлять. Так что в эти дни вся надежда на вас. А после праздника я во что бы то ни стало достану вам колесо. Вы пока сами поспрашивайте у шоферов, может, отдадут покрышку с подносившимся протектором.

И снова брел старик к источнику и обратно. Однажды на дороге ему встретилась автомашина.

— Здравствуйте, дедушка, — остановил Жадамбу-гуая выпрыгнувший из кабины шофер. — Водички ведро не дадите? А то мотор того и гляди расплавится.

— Бери, сынок, бери, — ответил старик и тяжело опустился на траву.

— А колесо-то у вашей арбы совсем никуда, — заметил водитель, заливая воду в радиатор. — Хотите я вам привезу скат с лысой резиной?

Старик вытер слезящиеся глаза.

— Ай спасибо тебе, ай да выручил, — радостно засмеялся он. — Сколько с меня причитается?

— Да что вы, дедушка, какие еще деньги. Я от вас зерно вожу. Как-нибудь заскочу и сброшу вам колесо.

— Что ты, сынок, да разве так можно. Хоть пятьдесят тугриков возьми, — не соглашался старик, и, как шофер ни упирался, взять деньги ему все же пришлось…

Теперь после каждой поездки к колодцу, старик с надеждой оглядывал школьный двор — не появилось ли колесо. А ведя на поводу хайнака, бормотал:

— Скоро мы нашу телегу поправим, будет у нее легкое хорошее колесо.

Старик Жадамба знал наизусть все сказки, стихи, загадки и песни из школьного учебника.

— Вы не смотрите, что я ни слова написать не могу. Это просто руки не слушаются. А вообще-то у меня четырехклассное образование, — гордо говорил он, и это было чистейшей правдой.

Иногда он усаживал вокруг себя ребят и задавал им такие задачки:

«Водовоз сомонной школы три раза в день привозит воду из колодца, расположенного в километре от нее. Сколько километров он прошел за пятнадцать лет работы?» Или:

«За двадцать четыре часа 180 детей расходуют 900 литров воды. Сколько за сутки воды требуется одному школьнику?»

Пока ребята решали задачку, старик, тихонько посмеиваясь, перебирал четки. За правильный ответ он хвалил:

— Ну и головастый ты парень, прямо страх, — и целовал малыша в щеку.

— Что это собаке на ошейник повесили? — спросил он у ребят как-то, листая журнал.

— Это орден, — важно ответила девчушка, у которой на месте выпавших молочных зубов зияли щербины. — Пограничная собака Лайка исправно служит: задержала нескольких бандитов, и ее за это наградили орденом.

— Что же, это правильно, — согласился старик Жадамба. — Вот и мой черный хайнак тоже верно служит. У него уж и ноги подгибаются, а он все телегу таскает.

— Жадамба-гуай, вас директор зовет, — окликнула как-то старика школьная уборщица. Кроме директора в кабинете сидел председатель сомонного управления.

— Присаживайтесь, пожалуйста, Жадамба-гуай, — пригласил он. — Тут вот какое дело. За многолетний труд и в связи с пятнадцатилетием школы вы награждены высокой правительственной наградой. Вручат ее вам в аймачном центре. Кроме того, учителя аймачной средней школы просят вас приехать к ним на встречу. Так что собирайтесь, дедушка, завтра вместе и поедем.

— А кто же воду будет возить, сынок? — спросил старик. — В школе как-никак — завтра праздник.

— Поезжайте, дедушка. На этот раз без вас обойдемся, — сказал директор.

Очень гордился старик Жадамба своей медалью трудовой славы. Он никогда не снимал ее с груди. Даже зимой она сверкала на отвороте его мехового дэла.

В ту зиму выпал глубокий снег, завернули холода. Мороз выжимал слезы, и они, сбегая по стариковским морщинистым щекам, белыми горошинами застревали в седой бороде. Морда хайнака заиндевела, сосульки обледенелой шерсти постукивали в такт его шагу. От бочки шел пар, железные бока ее обрастали толстым слоем льда, но старый Жадамба все возил и возил воду. Ее было нужно много: для обеда и чая, чтобы мыть посуду, стирать, умываться… Воду расходовали по делу и без дела, не думая о старом водовозе, у которого коченели на морозе руки и о его верном хайнаке с заиндевевшей мордой.

Но однажды окно чистой воды в колодце затянуло за ночь льдом такой толщины, что его уже не пробивала бадья, и Жадамбе пришлось отправиться на реку.

Он скинул тяжелый дэл и принялся колоть лед. От взмокшей на спине и груди рубахи валил пар. Окончив