Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

накинуть на себя сверху, когда выезжал. Дуламсурэн ждет меня, уверенная, что я приеду. Осталось лишь миновать перевал. «Успею ли?» — думал я, скача во весь опор. Но вскоре поток скрыл под собой траву и только один-единственный ее кустик островком чернел посреди бурлящей воды. Ручьи сливались между собой, и поток становился все полноводнее и шумнее.

Ничего не оставалось, как спешиться возле аила у дороги. Я зашел в правую юрту. «…У нас уж здесь началась засуха. Слава богу, пошли дожди, и она отступила. Видишь, как пробуждается земля, оживают цветы и травы? Недаром, сынок, говорят: «Скотовод дождю радуется, как маслу». И правда, лучше не скажешь». — Так говорила хозяйка юрты Долгор, готовая подставить под дождь ладони и пить воду пригоршнями.

А потом она сказала, как это водится у стариков: «В наш аил издалека приехал гость. Тучным станет наш скот, прибавится молока, вдоволь будет угощения».

Выйдя от Долгор-авгай, я приоткрыл дверь в соседнюю юрту. Влажный аргал был уложен в очаг в два ряда, дымник закрыт кошмой. Жерди, стены и верхний круг юрты тонули в клубах дыма. В хойморе на коврике величиной с потник, вытянув ноги, сидела женщина в белом платке и дэле из красного бархата и что-то бормотала. Я прислушался.

«Гутулы и те мокрые. Что она сквозь горы, что ли, просочилась? Вот ведь беда, даже дымник не откроешь…»

«Как странно!» — подумал я.

Перевод Б. Намжилова.

ЛЕСНИЧИЙ

Над тайгой, покрывающей северные склоны горного кряжа Зурхэн-Шовх, повисла голубая дымка. Что там, в тайге, — не разглядеть, сколько ни всматривайся. Один только человек в этих местах не боится ни лесной чащобы, ни колючек густого кустарника. Вот из ущелья поднимается столб дыма, он клубится и медленно тает в вышине. В глубине ущелья на поляне стоит небольшой бревенчатый домик, со всех сторон окруженный таежными зарослями. Со скрипом открывается дверь, и на пороге появляется худощавый старик лет шестидесяти, высокий и плечистый. Прямые длинные усы словно делят его лицо на две части. На ногах старика черные гутулы с высокими голенищами. На плече — видавшее виды, прокопченное ружье. Каждое утро спозаранку старик покидает свой домишко, всю обстановку которого составляют низенькая, выложенная из глины печурка, две деревянные кровати по обе стороны от нее, сундук в переднем углу комнаты да радиоприемник на нем. Старик неторопливо ступает по влажной мягкой земле, на которой его гутулы оставляют четкие следы, мгновенно заполняющиеся водой. Вот и солнце взошло. Верхушки деревьев вспыхивают червонным золотом, и кажется, что зажигаются в тайге бесчисленные свечи. Великолепное зрелище! Задетые на ходу пушистые лапы развесистых, устремившихся в небо могучих кедров обрушивают на лесничего серебряный каскад сверкающих на солнце капель. Они оставляют косые влажные полосы на его выгоревшей шляпе, на ружейном ремне, на одежде. Заросли низкорослого шиповника — в народе его называют «собачья морда», — густо усыпанного ярко-розовыми ягодами, похожи на красочный ковер. А какие запахи! Терпкий аромат горного можжевельника смешивается с благоуханием ландыша и черемухи. Вдыхаешь воздух, пропитанный этими таежными запахами, — будто пьешь душистый кумыс. Вот послышался перестук «лесного санитара» — дятла, поедающего гусениц, личинок и других вредителей. А следом «гурр-гурр» — характерное тетеревиное бормотание. «Таг-таг» — подает голос глухарь. Чуткое ухо лесника легко различает лесные звуки. Голоса эти — лучшие помощники старого Сандага. «А гроза грызунов — сова да филин — сейчас спят», — думает старик, вспоминая совиное уханье по ночам. Старику понятны птичьи голоса и повадки. Он умеет просвистеть в ответ на призывный голос любой птахи.

Сандаг останавливается, вытирает рукавом пот со лба — надо дать отдых натруженным ногам. Так начинается у лесничего каждое утро. Весной вся тайга цветет и зеленеет; кажется, что прямо на глазах появляются ростки и молодые побеги, и тайга словно потягивается, стряхивая с себя долгое сонное оцепенение. Стоит старику лесничему услышать весной голоса перелетных птиц, как его охватывает тревога, в глазах появляется беспокойный блеск, и он уже не может больше усидеть в сторожке — ведь долгую зиму он лишь изредка наведывался в заснеженные таежные дебри.

Под ногами хрустнула сухая ветка поваленного дерева. Старый лесник, да и его старуха тоже, всегда огорчаются, увидев погубленную молодую поросль. Вообще-то супруги ссорятся по всякому пустяку, и только в одном этом они со старухой сходятся.

Вот на вершине большого кедра, словно чего-то испугавшись, засуетилась белка. Секунда — и, мелькнув пушистым хвостом, зверек исчезает в пышной хвое соседнего дерева. Из чащи выскочил красный олень. Он застыл в напряженной позе: вздыбленная шерсть, остекленевшие от страха прозрачные глаза — видно, олень в страхе спасается бегством от смертельного врага. Старик вскочил как ужаленный и вскинул ружье. Он затаил дыхание, словно прислушиваясь к биению сердца. Куда девались его обычная степенность и неторопливость! Этот момент напомнил старику прошлое.

Много лет назад вот так же сидел он в засаде, укрывшись за деревьями, близ дороги, по которой должен был проехать крупный чиновник-гамин. Он подстерег ненавистного врага, пришедшего на его родную землю, и подстрелил гамина, а потом проворно ускакал. Вспомнилось старику лесничему, как поднимали они тогда аратов, как громили отряды гаминов, бесчинствовавших в округе… И он, Сандаг, вместе со своими друзьями-партизанами участвовал в освободительных боях, был свидетелем героических свершений, когда разгорелось пламя народной революции, видел, как рождалась народная власть. В одном из боев Сандаг был тяжело ранен и вернулся в родные места.

Много страданий принесла эта рана Сандагу. Но он не сдавался — пил прозрачную воду минеральных источников, вдыхал целительный горный воздух, — и недуги отступили. Сандаг свято поверил в правдивость утверждений одной старинной книги о том, что Великая тайга — это «целебное море».

Сандаг отдал немало ради счастья молодого поколения и сейчас, на склоне лет, мог бы отдыхать без забот. Но когда ему предложили стать лесничим, он с радостью согласился. Охранять тайгу, беречь от браконьеров редких животных — словом, делать все, чтобы не скудели несметные богатства Великой тайги, что может быть лучше.

На тропинке, где затаился, вскинув ружье, Сандаг, не было ни души. Лишь откуда-то издалека донесся едва слышный волчий вой.

— Хитрый, стервец. Учуял охотника, — сердито проворчал Сандаг, выходя из засады.

Между ветвями деревьев пробрался солнечный лучик и протянулся золотистой полоской. Если проследить за лучом, то в просвете между деревьями увидишь клочок синего неба. А прямо над головой причудливый орнамент-переплетение стволов и сучьев, хвои и листьев. Старик продолжал путь, а под ногами — будто рассыпанная связка кораллов — рдели ягоды брусники. И все-таки Сандагу словно чего-то не хватает сегодня в тайге. «Ах, вот в чем дело! Ведь в эту пору