Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

— Надо скосить травы в распадке за перевалом Чачартын. Косить придется вручную. Трактор там не пройдет — слишком много рытвин, да еще болотистая низина на пути. Я посылал дядю Дэндэва осмотреть луга, он говорит, что там вручную можно несколько стогов сена накосить. Собирайтесь — и завтра же в путь. Дел там самое большее на две недели. Продукты и все, что надо, выпишем.

На другой день с утра косцы собрались в путь. Кто-то предложил: «Давайте заедем в знакомый аил. Поохотимся. К вечеру все равно доберемся до места…» Предложение всем понравилось. И тут же решили: «Малой птице — чирикать, малому человеку — быть на побегушках», короче говоря, отрядили меня в бригадный стан за палаткой. А ближе к вечеру велели приехать к месту, где договорились разбить лагерь. Не знаю толком, кто из них был старшим, но среди десятка мужчин, отправившихся на сенокос, я сразу выделил Дэндэва, высокого осанистого старика, и с интересом наблюдал за ним. Дедушка Дэндэв перекочевал в наши края недавно, и мы еще недостаточно хорошо знали его. Как-то мы поехали в горы заготовлять лес на кошару для овец. Там-то и произошла ссора между Дэндэвом и моим отцом. Дэндэв схватился за жердину, и, если бы меня не удержали, я, наверное, бросился бы на старика: «Зачем он обижает отца!» А теперь мне некого назвать отцом. Уж несколько месяцев как его не стало…

Я спешился, поправил переметную суму, укрепил вьюк с палаткой. Потом поплотнее уселся в седло и стегнул коня. Встречный ветер приятно освежал лицо, метелки ковыля щелкали по стремени. Из-под копыт во все стороны разлетались кузнечики. Доехав до речки, я напоил коня и сам напился. Вода была холодная, чистая. Отсюда до сопки Маньтын рукой подать.

Я ехал, насвистывая протяжную песню. От прогретой каменистой земли шел знакомый запах. Даль застилало зыбкое марево.

…Отец частенько ездил по этой дороге и на телеге, и верхом. Каждый год, поближе к осени, положит, бывало, в телегу палатку, косу, еду и отправляется на сенокос на речку Харганы-Гол. На стоянку всегда останавливался возле этой самой сопки Маньтын. Пока отец ставил палатку, я собирал аргал на топливо. Потом он из камней сложит очаг, разведет огонь и поставит котел. Мы напьемся чаю. Лучшие куски отец по старому обычаю жертвовал доброму духу Хангайских гор. Перед тем как начать косить, отец не спеша обойдет луг, примеряясь, с какого края начать. Наконец расстегнет тугой ворот дэла, поплюет на руки и начинает косить. Коса ходит широко. Вжик, вжик — трава рядком ложится сбоку, а позади остается скошенная полоса. Пройдя несколько прокосов, отец достает из-за голенища брусок, поправит косу, потом садится немного передохнуть. Покурит, затягиваясь глубоко, с удовольствием, и снова за косьбу. Время от времени он принимается негромко насвистывать какую-то мелодию. Я любил смотреть, как отец размеренно машет косой, как, остановившись, вытирает распахнутой рубахой пот на загорелой груди.

«То, что раньше делал отец, теперь буду делать я. Постараюсь, чтоб у нас в хозяйстве был такой же порядок, как при отце. Чтобы всегда было вдоволь сена. Чтобы не выводился знакомый запах хорошо ухоженного скота. Чтобы всегда в загоне резвились телята и ягнята, а у коновязи ржали кони. И чтобы в юрте всегда было людно и весело, а из трубы вился теплый голубой дымок. Ведь всему этому учил меня отец, и я не посрамлю его имя».

Такие мысли проносились у меня в голове, пока я не спеша продвигался по горной тропке. Вдруг конь беспокойно запрядал ушами. У северного склона сопки уже видны щиплющие траву стреноженные кони, неподалеку поднимается дымок костра, а вон и люди. Я снова взмахнул плетью и подстегнул коня. Конь рванул галопом. Но я натянул поводья и перевел его на рысь. Ну, вот я и на месте.

— Ну как съездил? Что так долго? — окликнул меня кто-то. Дядюшка Дэндэв сидел молча, внимательно глядя на меня.

— Загостился, видно, в бригаде, — вдруг заговорил старик, — а потом спешил. Вон как коня загнал! И вьюк с палаткой плохо укрепил — ишь болтается. Попадись конь с норовом, живо скинул бы такого седока. Ну спасибо и за то, что не заставил нас ночевать под открытым небом. Слезай, попей чаю.

Я стреножил коня и собрался уже расстегнуть подпругу да снять седло, как Дэндэв остановил меня:

— Не расседлывай! Пусти его пока так.

«Ну и вредный же старикан», — подумал я. А вслух спросил:

— Почему же, дедушка? Подпругу все-таки надо бы расстегнуть. Вы думаете: обожжет мокрые бока солнцем? Так я их протру как следует.

— Ты что, не понимаешь, что тебе говорят? Сказано — пусти коня нерасседланного. Пей чай и дай коню отдышаться, ясно? — сердито выговаривал старик.

«Нет, и в самом деле ужасно вредный старик», — снова подумал я.

Но расседлывать коня все-таки не стал.

Кто-то подал мне пиалу с чаем. Он был очень горячий, и я стал дуть, ожидая, когда чай немного остынет. А сам украдкой наблюдал за дядюшкой Дэндэвом. На нем был поношенный, выцветший тэрлик из коричневой далембы, надетый поверх широченного дэла, тоже давно утратившего свой первоначальный цвет. На голове — видавшая виды широкополая шляпа. Лицо обрамлено окладистой бородой. Очки с единственной, да и то сломанной, дужкой оседлали массивный нос. Ростом он высок, но худ чрезвычайно. На длинных руках — длинные огрубевшие пальцы. Небольшие пронзительные глаза угольками сверкают из-под нависшего лба. Когда старик говорит, подбородок у него забавно двигается, а вместе с ним и борода, которую он то и дело поглаживает.

Я слышал, люди говорили, что старый Дэндэв мягкий, отзывчивый человек, это только на вид он суров. И все же во мне прочно засела неприязнь к нему.

Поспел ужин. Дэндэв выпил пиалу бульона, опустошил миску ячневой каши с маслом и стал устраиваться на ночлег.

Я проснулся, едва взошло солнце. Развел костер и побежал на речку за водой. Когда я вернулся, старик сидел, потягиваясь и широко зевая, и протирал слипшиеся после сна глаза.

— Лошадей близко не видать? — спросил он.

— Пасутся на том берегу, — ответил я коротко. Идти за лошадьми не хотелось. Вся трава в росе, и низ дэла, и сапоги, и брюки уже промокли насквозь. А лошади наверняка заходили в речку, ночь паслись на болотине, так что путы намокли — не развязать. Привязав коней, я зашел в палатку: надо было насадить косу на рукоять. Мать обернула отцовскую косу мешковиной, крепко обвязала ее, чтобы я в дороге не