Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

Скоро Цагандарь была далеко от дома. Ночную тишину нарушал лишь редкий лай собак. Полы тэрлика намокли от росы и, прилипнув к ногам девушки, стесняли движение. Она подоткнула их за пояс и двинулась дальше. Когда Цагандарь подошла к монастырю, там было темно. Только у главного храма мерцал слабый огонек лампады. Девушка приклеила две газеты к хурдэ у западной стены монастыря, вдоль которой вповалку спали богомольцы. Чтобы не было слышно ее шагов, Цагандарь разулась и взяла обувь в руки. Крадучись, как кошка, она приблизилась к двери главного храма, украшенной резными головами льва и тигра, и приклеила еще одну газету. В полумраке отчетливо был виден ее заголовок: «Монголын унэн». Тут раздался кашель выходившего из храма ламы-прислужника, и девушка со всех ног бросилась бежать.

У дверей своей юрты она столкнулась с отцом, но тот ничего не заподозрил. Цагандарь юркнула в постель, однако сон не шел. Мысли сменяли одна другую. Жар первой любви, завладевшей всем ее существом, обжигал, словно горячий родник, бивший из недр земли.

«Я полюбила человека, который научил меня грамоте. А догадывается ли он о моих чувствах к нему? Он сказал, что скоро вернется. Неужели учитель приезжал специально, чтобы встретиться со мной?..» — подобные мысли не давали девушке покоя. Дрожа, как в лихорадке, она закуталась в дэл и крепко зажмурила глаза.

— Доченька! — услышала Цагандарь голос матери. — Пора вставать.

Выйдя из юрты, Цагандарь первым делом побежала досмотреть, целы ли спрятанные под шкурами газеты. Белые листы, пахнущие краской, лежали на месте. Они показались ей дороже драгоценного камня. С этого дня Цагандарь почти каждую ночь с разрешения родителей ночевала у подружек в монастырском поселке. Когда она в очередной раз отпросилась из дому, мать ласково взглянула на дочь и подумала: «Что-то не сидится дочке дома. Никак, жених появился? Что ж, пора. Интересно только, кто он?» — и сказала:

— Иди, дочка, иди.

Матери невдомек было, что в поселке Цагандарь читала беднякам газету.

— В монастырском поселке неспокойно, — сказал как-то отец, когда Цагандарь вернулась домой. — Ты, дочка, пока туда не ходи. Говорят, кто-то расклеивает на стенах монастыря газету против властей, и этого человека повсюду разыскивают.

Цагандарь сидела ни жива ни мертва.

Когда на, следующей неделе она появилась в поселке, там только и разговоров было, что о «Монголын унэн».

Спустя месяц вернулся Сайнбилэгт. Родители Цагандарь радушно встретили гостя и предложили остаться на ночь. Сайнбилэгт не преминул воспользоваться их предложением.

Вечером Цагандарь попросила у матери разрешения сходить с учителем за дровами.

Они отправились на гору Жаргалант. По дороге девушка рассказала Сайнбилэгту о событиях в поселке, об успешном выполнении его поручения. Выслушав ее, Сайнбилэгт благодарно пожал Цагандарь руку, и ей показалось, что от рук протянулись незримые нити к их сердцам. Сайнбилэгт, взволнованный, смотрел на Цагандарь глазами, полными любви и нежности. Какая-то неведомая сила подтолкнула их друг к другу. Девушка стыдливо прильнула к груди молодого человека. Дальше они шли, взявшись за руки, сияющие и счастливые. Вдруг Цагандарь остановилась.

— Смотри, какое красивое дерево! — показала она на высокий стройный кедр. С его ветвей капала вода. Девушка, подставив ладонь, выпила пригоршню воды и сказала:

— Ты тоже попробуй. Мама говорила, что вода с веток кедра делает человека бессмертным. — Цагандарь запрокинула голову, посмотрела на верхушку дерева, с трудом удерживавшего разлапистые ветви. — Будто в небо упирается. Если забраться на верхушку, наверное, окажешься рядом с солнцем! Но я туда не хочу. Мое солнце — это ты! — Она нежно посмотрела на Сайнбилэгта большими черными глазами. Вскоре они достигли вершины горы.

— Взгляни на Селенгу! — воскликнул Сайнбилэгт. — Правда, похожа на голубой хадак?

— Прозрачная наша Селенга, золотая моя земля, так говорит мой отец. — Девушка вздохнула, а потом сорвалась с места и, звонко хохоча, побежала вниз.

— Цагандарь! Эге-гей! — бросился за ней Сайнбилэгт. А Цагандарь казалось, что это гора, река и все вокруг кличет ее и бежит вдогонку. Она смеялась на весь лес и, как чайка, летела-бежала вперед, потом как подкошенная упала на землю. Сайнбилэгт подбежал, запыхавшись, сел рядом и, словно боясь, что она снова убежит, обнял Цагандарь за плечи.

— Даже не верится, Сайнбилэгт, — сказала Цагандарь. — Ведь ты был моим учителем. — Она не могла отвести от него влюбленного взгляда.

— Не смотри на меня так! — сказал Сайнбилэгт. Тогда девушка запела:

Смотрю — не насмотрюсь я на тебя,

Душой и ликом ты прекрасен.

Родной ты мой, мой сокол ясный!

О, как же я люблю тебя!

Сайнбилэгту казалось, что все кругом замерло, очарованное чистым и в то же время страстным голосом Цагандарь. Внезапно, словно оборвалась струна шанзы, она замолчала.

— Ты знаешь, я никогда не была так счастлива, — проговорила Цагандарь и в сладкой истоме откинулась назад…

Они не заметили, как крепко заснули. Проснувшийся первым Сайнбилэгт увидел, что небо заволокли черные тучи, того гляди пойдет дождь. Цагандарь безмятежно спала, по-детски посапывая во сне. Сайнбилэгт, укрыв ей ноги полой дэла, сидел рядом, мечтая о будущем. Громкие раскаты грома разбудили девушку, она испуганно приподнялась и стала приводить в порядок растрепавшиеся волосы…

Сайнбилэгт уезжал на рассвете. Прощаясь с Цагандарь, он сказал:

— Я скоро вернусь. И тогда мы всегда будем вместе.

Цагандарь прижалась головой к его стремени и заплакала. Самая счастливая ночь в ее жизни была так коротка.

Близился цам в честь бога Майдара. Это был удобный для Цагандарь случай, чтобы распространить оставшиеся газеты. За день до цама марамба Ванчинсурэн вместе с женой и дочерью отправился в монастырь. По распоряжению казначея монастыря он вез двадцать бурдюков кумыса, много съестных припасов и молочной водки. Ванчинсурэн с женой остановился у цорджи Самбу по прозвищу Костяная рука, а Цагандарь попросила разрешения переночевать возле телег с провизией.

За угощением Ванчинсурэн и цорджи главного храма просидели до позднего вечера. Раскрасневшись от водки, цорджи поглаживал свою гладко бритую голову и толковал о лихолетье, о беспорядках в стране.

— Кстати, вы, конечно, слышали об этой твари, которая распространяет вредные газеты и баламутит людей. Попадись нам только эта чертовка! — воскликнул он.

— Не думаете ли вы, уважаемый цорджи, — возразил марамба, — что вся эта смута дело рук одного человека? Тут наверняка замешано много людей. От одной щепки костра не получится, — пошутил он.

Но цорджи было не до шуток.

— Мы на днях отправили письмо китайскому наместнику и управляющему хошуном, — сказал он, — с просьбой взять наш