Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

— Ты-то хоть не суйся, — рявкнул Догсомдорж.

В том году они вырастили молодняк без потерь. Другим за это вручали премии и награды, а о Догсомдорже и слова хорошего не сказали.

— Пусть сначала вести себя научится, — пояснил свое решение председатель…

Поев супа с борцем, Догсомдорж уснул. Балжид села возле мужа, отогнала вившуюся над его головой муху.

«Бедненький ты мой, совсем измотался. И зачем тебе по соседним аилам шататься, в чужие кастрюли заглядывать? Осенью, говорил, с обозом пойдет. Отдохнул бы перед отъездом дома хоть немного», — подумала она.

Балжид по-прежнему любила мужа, отца своих четырех детей. Вот только горько ей было, что поселилась в их доме беда.

А случилось это однажды летом…

— К нам кино снимать приедут, — хвастались жители центра объединения всем в округе.

Вскоре на берегу озера Длинного началось столпотворение: ставили юрты, разбивали шатры. У озера гудели машины, суетились странно одетые люди. Балжид с Догсомдоржем решили откочевать ниже по долине — подальше от шума, но тут вмешался председатель.

— Оставайтесь. В кино сниметесь.

— В каком еще кино?

— Фильм о жизни современного сельскохозяйственного объединения снимают. Им нужно, чтобы был скот и озеро на заднем плане. Решили выделить твою отару.

— Вот здорово! О наших овцах кино выйдет. Интересно будет потом его посмотреть, — обрадовался Догсомдорж.

Да только напрасно радовался. Оказалось, что снимать кино — дело нудное и долгое. Только взойдет солнце, надо пригнать с пастбища овец и, сбив их в кучу на берегу озера, делать вид, будто доишь маток или подпускаешь к ним ягнят.

На четвертый день Догсомдорж не выдержал.

— Долго еще снимать думаете? — спросил он режиссера, носившегося по берегу с большим, точно граммофонная труба, мегафоном на груди.

— С месяц, должно быть.

— Да вы что, обалдели? Какой месяц?

— Обычный, календарный. Работа у нас такая, поняли?!

— Овцам сейчас вес набирать надо. А если их так целый месяц гонять, они то, что есть, потеряют.

— Послушайте, мы договорились с вашим объединением, деньги ему перечислили.

— Да я-то какое отношение к тем деньгам имею? Мне овец откармливать надо.

— А вот это уж я не знаю, — развел руками режиссер.

Тем же вечером Догсомдорж поскакал в центр объединения. В правлении никого не оказалось, и он направился к председателю домой.

— Мы откочевывать будем, председатель.

— Как это так? Объединение со съемочной группой договор заключило.

— Мне это кино всех овец загубит. Я их даже на пастбище выгнать не могу. А если сейчас они не наберут вес…

— Что же ты раньше молчал?

— Да откуда я знал, что это такая морока?

— Морока?

— Ну-у, не так быстро, как показывать. Они же один эпизод по пять-шесть раз снимают. То солнца ждут, то еще чего-нибудь, а овец отогнать на пастбище не разрешают. Не знал я, что это так делается. Думал, что они все кино за день-два снимут, а оказалось, на это еще целый месяц нужно.

— Догсомдорж, это дело государственное. Мы не вправе прерывать съемки.

— Тогда… взгляните на эту овцу…

— Ишь, какой своевольный выискался! — возмутился председатель.

— Какой уж есть. Завтра откочуем.

— Ну смотри. Придется тебе за весь срок простоя техники и съемочной группы штраф заплатить.

— Нет уж, пусть правление платит. Это оно за договор деньги получало, — отрубил Догсомдорж и, хлопнув дверью, выскочил на улицу.

— Ты у меня еще попляшешь, гад, — донеслось ему вслед.

По дороге домой Догсомдорж заехал в два аила. От выпитой водки по телу разлилось тепло, на душе полегчало. Но, подъезжая к дому, он увидел зрелище, которое его потрясло.

По берегу озера в свете десятков прожекторов металась отара.

— Еще раз овец на свет! Быстрее… Готовы? Раз… два… три… мото-о-ор! — истошно кричал режиссер.

Догсомдорж во весь опор погнал коня к берегу.

Глаза овец, напуганных ярким светом, горели зеленым огнем. Окруженные плотным кольцом людей, они сбились в тесную кучу.

— Еще раз сначала… Мото-ор, — заорал режиссер, и на отару бросилась специально, видимо, натасканная серо-рыжая собака, точь-в-точь волк. Овцы кинулись врассыпную, топча сбитых с ног животных.

Догсомдорж не помнил себя от гнева.

— Прекратить немедленно! — заревел он не своим голосом. Но в общем шуме его крика никто не услышал.

Лошадь, пугаясь света прожекторов, дальше не шла. Догсомдорж спрыгнул на землю, спутал ей ноги и бросился к режиссеру. Увидев, что глаза его горят бешенством, а крылья носа раздуваются, режиссер оторопел.

— Да вы успокойтесь. Всего один дубль остался.

— Никаких дублей. Вам животные — игрушки, что ли? — закричал ему в лицо Догсомдорж.

Балжид и дети, которые прибежали посмотреть съемку, подошли ближе.

— Ты что, Догсом, — попыталась урезонить его жена.

Хватая широко открытым ртом воздух, он смотрел на нее побелевшими от ярости глазами.

— Не мешайте работать, пожалуйста, — послышался из темноты чей-то голос.

— Вы мне тоже не мешайте работать! — заорал Догсомдорж.

— Овец сейчас же гоним домой, — заявил он жене, и вскоре крики «хаяа, хаяа» затихли вдали.

На следующее утро они спешно снялись и погнали отару прочь от озера. Тут же из лагеря киношников выехал «газик» и помчался в противоположную сторону — в центр объединения.

Не прошло и двух дней, как на их новую стоянку прискакал председатель.

— Возвращайтесь на старое место, — приказал он.

— Не можем. Отару другого аила для съемок возьмите.

— Другую, стало быть, можно, а твою нельзя? Ты эти обывательские штучки брось! О своих только интересах печешься.

— Если ты не обыватель, на, гони их. А ко мне больше не подходи. Нам с тобой разговаривать не о чем! — крикнул Догсомдорж и направился к лошади.

Разгневанный председатель бросился наперерез и схватил его за грудки. Догсомдорж резко рванул его руку в сторону и отступил назад. Послышался треск рвущейся материи…

Через несколько дней Догсомдоржа вызвали в аймачный суд, и безутешно рыдающая Балжид осталась одна. А потом пришла новая беда.

Однажды ночью началась сильная гроза. Напуганные вспышками молний и раскатами грома малыши ревели ревмя. Балжид не решилась оставить их одних. Овцы разбежались, часть отары попала в болото, и двадцать голов погибло.

Догсомдорж пробыл в аймаке два месяца. И хотя суд мотивировал его поступок заботой об общественном добре, но все же оштрафовал на тысячу тугриков за хулиганство и оскорбление должностных лиц. Когда Догсомдорж вернулся, Балжид ждала его в центре объединения. Она отказалась от отары, ей одной было не справиться. Увидев мужа, Балжид плакала и смеялась от радости.

— Может, опять отару возьмем, — предложила она в тот же вечер.

— Нет уж, хватит, — сказал как отрезал Догсомдорж.

Они распродали все мало-мальски ценное, что было в доме,