Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

Однажды летом он получил новую отару и выгнал ее на пастбище. Однако молодой его подпасок не доглядел, и овцы перемешались с соседней отарой. Овчары посокрушались и решили отобрать по двести животных, не разбирая, где свои, где чужие.

— Уже третьи сутки пасем, как своих овец не знать, — возразил Балт-гуай. — Он отобрал двести голов, отогнал их в сторону и пригляделся к отаре. — Нет, вон тот белесый корноухий баран не наш. А наш двухлетка во-он, он в вашей отаре. Комолый с черными передними ногами и залысиной на морде.

С тех пор и прозвали его Вороном.

С малых лет приучал Балт-гуай дочь и сына ухаживать за скотом. До призыва в армию Догсомдорж пас отары объединения, и люди его хвалили:

— В отца пошел.

Старшая сестра и по сей день знатный овцевод, победитель аймачного социалистического соревнования. А вот Догсомдорж…

Из армии он вернулся возмужавшим. В сером дэле, подпоясанном желтым поясом, черной, надвинутой на лоб шляпе и хромовых сапогах — был Догсомдорж так хорош, что не одна девушка в округе тайком вздыхала по нему. Среди них была и Балжид.

Несколько дней Догсомдорж ездил по родным и знакомым — праздновали его возвращение. И когда он в очередной раз заглянул к ним в юрту, Балжид заметила про себя: «Уже в третий раз приезжает!»

Посидев в гостях, Догсомдорж стал собираться домой. Балжид вышла придержать собак, а он, обдавая ее запахом молочной водки, прошептал:

— Ты сегодня на улице ночуй.

Она вспыхнула, хотя в глубине души и мечтала услышать эти слова, и опустила глаза.

— Договорились? Я ночью приеду, — сказал он и, не дожидаясь ответа, вскочил на коня.

День, казалось, никогда не кончится. Балжид то трепетала от радости, то дрожала от страха… Она постелила себе возле юрты и, глядя, как мигают усыпавшие небо звезды, лежала и прислушивалась: не раздастся ли стук копыт. Уже сквозь дремоту уловила шаги.

«Не Дондог ли? — подумала она, всматриваясь в приближающийся силуэт: — Кажется, нет», — и, с облегчением вздохнув, юркнула под одеяло…

В то время за ней ухаживал счетовод объединения, неуклюжий, мешковато одетый парень — Дондог. Он писал ей полные тоски любовные письма, предлагал быть его женой. И хотя Балжид была к нему равнодушна, по извечной девичьей привычке прочь не гнала.

…Догсомдорж присел рядом и осторожно кашлянул, а сердце Балжид заколотилось… С той ночи и началась их любовь. Балжид раньше и не представляла, что можно так любить. Теперь для нее на свете существовал только один человек — Догсомдорж. Не раздумывая, она пошла бы за ним в огонь и в воду. И хотелось ей поделиться своим счастьем со всеми — даже с родными горами.

Однажды к ним на выгон приехал Дондог.

— Ты теперь в мою сторону и не смотришь, — упрекнул он ее.

Но что эти упреки девушке, чье сердце переполнено радостью первой любви!

— Сосватали меня уже, Дондог, — мечтательно улыбнувшись, ответила она.

— Так ты на самом деле за Догсомдоржа выйдешь? — задыхаясь, спросил он.

— А что, разве понарошку замуж выходят?

Он обреченно вздохнул.

— А как же я?.. — Дондог всхлипнул и, не договорив, погнал коня прочь.

Той осенью на берегу озера появилась новая юрта — аил Догсомдоржа. Свадьба была веселой.

О каком грехе мне все твердят,

Как теперь мне жить без глаз твоих? —

опьянев, пел Дондог, и слезы катились по его лицу.

Молодые взяли в объединении на выпас отару в пятьсот голов. Жили всем на зависть: весело, дружно. Скоро в их юрте раздался крик первенца. Пригодилась Догсомдоржу отцовская наука: несколько лет подряд они выращивали приплод без потерь, и о них стали отзываться как об искусных скотоводах. И дальше шла бы хорошо их жизнь, если бы не строптивый нрав Догсомдоржа.

…Весной они пригнали отару в долину Родников — на окот. Пришлось им нелегко: снежные бураны, мороз, а работников всего двое, да еще дети малые — по рукам и ногам связывают.

Догсомдорж метался от матки к матке. Только появится ягненок, он даст его матери вылизать и тут те кормит молоком первой сдойки. Ягненок насосется жирного горячего молока и не мерзнет. А переночевав один раз в степи, он уже потом не боится никакого мороза, растет крепким, быстро набирает вес. Это Догсомдорж слышал еще от отца, а теперь на собственном опыте убеждался в справедливости его слов.

Однажды к ним приехал новый председатель объединения — Того.

— Как молодняк? Здоров?

— Здоров.

— А в дальнем овраге чьи матки с ягнятами?

— Наши.

— Для кого же мы весеннее стойбище строили? Ты почему овец в хашане не держишь? Бросаешь с молодняком где попало!

— В прошлом году у меня матки окотились в хашане — так несколько ягнят на следующую же ночь простудились и околели. Молодняк проведет первую ночь в теплом помещении, а утром ему на холод — за матерью на пастбище. Что может быть хуже? Если уж решили содержать молодняк в хашане, то его там надо держать вместе с матками до тепла. А для этого корма нужны. Где они, эти корма в нашем объединении?

— Та-ак! Ты, стало быть, ставишь под сомнение верность линии, проводимой партией?!

— Как раз нет, ею руководствуюсь.

— Это так ты ею руководствуешься?

Оттого что председатель необоснованно бросает ему такие обвинения, Догсомдорж вскипел:

— Вы на меня ярлык саботажника и контры не навешивайте. Я потомственный скотовод и свое дело лучше вас знаю. Партия и правительство учит сохранять молодняк весь до единого. А вот ваши поступки, действительно, вызывают удивление. Одни указания партии вы выполняете, а о других почему-то забываете.

— Че-го? — выкатил глаза председатель.

— Да, хашаны полезны и нужны. Но при этом необходимы корма и чтоб их было вдосталь. А вы хашанов понастроили, да про корма забыли. Вот и приходится выгонять овец на пастбище. А что часть молодняка неизбежно погибнет, как только из теплого помещения попадет утром на мороз, вы, начальники, предусмотреть не соизволили.

— Ты мне не указывай…

— Ну тогда и вы меня не учите, как с молодняком обращаться.

— Ты у меня ответишь, если хоть один ягненок пропадет из-за твоих выкрутасов.

— Конечно, отвечу. Оно так лучше всего — отвечать каждому за свое…

Вот так и получилось, что Догсомдорж не поладил с с председателем. Впрочем, тот действительно прислушиваться к мнению других не любил, делами вершил единолично, а любые возражения решительно пресекал.

На одном из собраний, говоря о нерадивости и разгильдяйстве, он привел в пример Догсомдоржа.

— Напрасно ты с председателем