Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

«Мы с ним слишком любим друг друга, чтобы ссориться из-за пустяков. Он отец моих сыновей, мужчина, который из моей одной жизни четыре горячих жизни сделал. Мне бы лучше попридержать язык», — думала она.

— На будущее лето сюда приедем. После смерти отца мы ведь ни разу не заезжали на эту стоянку. Я все думал: тяжело будет жить на месте, где умер отец. Мы приедем сюда. Пусть и дети знают, что мы тут впервые поставили нашу юрту. — Авир посмотрел на жену, ожидая, что она скажет. Но Ханд даже и не взглянула на него.

— Да, уж лучше при ясном уме дать детям наставления, чем копить их под старость. Отец мой о многом мне говорил. Предупреждал, что ты выпить любишь. Наказывал беречь тебя от проклятого зелья. А сейчас я говорю тебе, говорю — и все без пользы. Собака залает, и то ты обратишь на нее больше внимания, чем на мои слова. — Ханд вынула из-за пазухи большой платок и провела им по лицу.

— Ты всегда преувеличиваешь. Я ведь тебя слушаюсь. — Авир приподнялся на стременах и, обняв жену за талию, привлек к себе. Ханд прижалась к нему плечом.

— Такая жара стоит, еще не хватало обниматься. Не надоело тебе?

— Хорошо-то как, а? — проговорил Авир.

— Отстань. Увидят нас Чулун и Эрдэнэ, что подумают! Скажут, совсем из ума выжили…

Авир убрал руку.

— Находит иногда на меня волнение, — задумчиво проговорил он.

— Не всегда я тебе по душе была. Некуда было с тремя детьми мне податься, вот и выношу золу из твоего очага. Я и согласилась быть с тобой потому, что пожалела тебя. Да и ты меня не часто баловал вниманием и лаской. Считай, я и не изведала женского счастья. — И Ханд лукаво улыбнулась.

«Эх, будь я неладен! Зря она ворчать не станет». Авиру стало жалко свою жену. Верблюды, неторопливо отпечатывая шаги плоскими копытами, прошли милю старой, стоянки, где впервые была открыта дверь их собственной юрты, открыт их дымник. Они ехали молча, вспоминая одно и то же — свое первое свидание, которой стало для них символом счастья, заслоняя все мелкие обиды и невзгоды. Авир глазами памяти смотрел на свою прожитую жизнь. Воспоминания были зыбкими, как туман над пожелтевшей осенней степью. «Стать бы снова молодым, тогда бы я прожил жизнь без ошибок и грехов», — подумалось вдруг Авиру.

— Ханд, помолодеть бы снова, а? — повернулся он к жене.

— Зачем? Чтобы на другой жениться?

— Да будет тебе. Может, думаю, прожил бы жизнь с умом.

— Чего ты сокрушаешься? Вон твоя молодость гонит овец на перевал. Вот его и сделай человеком, — сказала ему жена.

«И то правда. Мой сын становится мужчиной, — подумал он. — Был бы только хорошей опорой людям да не пилил бы жену. Нынче совсем другое поколение пошло, грамотное. Много знают, обо всем наслышаны — даром что мало горя видели. Я-то лично за Цогтбаяра не боюсь, он у меня парень серьезный».

«Сколько лет можно ворчать на него? Пора придержать язык. Не будь его, разве я жила бы так счастливо? Уж кто-кто, а он не отказал мне ни в чем». Ханд посмотрела на вершины темно-синих скалистых гор, близко подступивших к ним. За этими хребтами и находится их привольный летник. Над остроконечными горами легкий туман разрывался клочьями, и в просветы было видно голубое небо.

Эрдэнэ подъехал к голове каравана и поравнялся с Авиром.

— Заснули дети в корзинах, — сказал Эрдэнэ.

Чулун и Эрдэнэ очень любили близнецов Авира. И часто сетовали на судьбу за то, что она обделила их сыном.

Дети, убаюканные мерным шагом верблюда, спали. Один свернулся калачиком, другой свесил загорелые ручонки через край корзины. Склон становился все круче. Веяло прохладой, благоухали душистые травы. Появились ласточки. Они молниями проносились между ног коней. Прохладным летом Алтай зовет на свои склоны все живое. «Даже птицы летят туда, где пестрые цветы и травы, где живительный свежий ветер», — думал Авир, любуясь красотой родной стороны. «Какие только звери не водятся в этих синих горах счастья. Повезло тем, кто родился в таком краю! Счастливые мои сыновья! Не каждому ведь суждено ступать по такой земле, по такому разноцветью трав!» Тут Авир вспомнил наставление своего отца: «Мужчина должен быть тверд и надежен, как скала, а душой широк, как степь». Когда караван поднялся на перевал, огненно-желтое солнце первого летнего месяца сверкало над правым плечом могучей Сутай-горы. Овцы и коровы, преодолевшие перевал, уже вольно паслись внизу, в широкой долине. Парень и девушка стояли на горе, дыбившейся чуть севернее дороги.

Немного в стороне от дороги возвышается обо. Из него торчат два-три засохших деревца, к веткам которых привязаны разноцветные лоскутки материи. Караван остановился возле обо. И каждый из путников, следуя древнему обычаю, положил туда по камню. Авир опустил на колени головного верблюда и вытащил из корзин своих сынишек. Сонные дети сначала спотыкались в высоких травах, наконец совсем очнулись от сна и с удивлением стали озираться.

— Какое, благодатное нынче лето, — проговорил Эрдэнэ и, вынув бинокль, навел его на гору Гунийн-обо. На вершине ее, махая хвостами, кружились на одном месте два коня темной масти — каждый норовил спрятаться в тени другого. Вдруг из-за коней появилась его дочь, а следом Цогтбаяр. Эрдэнэ тут же направил бинокль в другую сторону.

— Какое благодатное нынче лето, — повторил он. Авир, краем глаза наблюдавший за ним, подмигнул жене, а про себя подумал: «Вот хитрец».

Чулун расстелила на траве стеганую кошму, разложила еду, расставила пиалы.

— Садитесь пить чай, — сказала она и, чтя обычай предков, первым делом брызнула чаем в сторону Алтая, потом положила на обо сыр, приготовленный из парного молока, кусок урэма и немного сушеного творога. Сам Алтай не будет есть принесенную ему еду, зато ею полакомятся звери и птицы, будь то лиса, заяц, малая птаха или даже волк. После этого Чулун дала старой собаке миску разбавленного молока.

— Детям надо бы чаю попить. Хотя они и без чая прекрасно обходятся. Пьют воду.

— Они скоро придут, только проверят поклажу. — Эрдэнэ, мельком взглянув на жену, вытащил трубку и закурил. Ханд достала изящный сосуд, носик которого, похожий на гусиную шею, был повязан голубой ритуальной материей. Исполнив надлежащий обряд, она опустилась на колени и стала разливать водку.

— Возьми, Эрдэнэ, Чулун, садись поближе. — Ханд подала сидевшим пиалы с водкой.

— А про меня ты не забыла? — смеясь спросил Авир и, довольный, сел поудобнее.

— Как же я могу мужа своего обидеть? — улыбнулась Ханд.

«Нас две