Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

и там первым делом осушил большую чашку кумыса. Гандийма сидела за шитьем, еле слышно напевая какую-то песенку. Мне показалось, что она с трудом скрывает волнение. Однако родители ее, очевидно, ничего не подозревали. Отец был занят тем, что выделывал ремень для недоуздка, а мать распускала какое-то вязанье. Я давно уже не чувствовал неприязни к Чогсому. Однажды я слышал, как он говорил моему отцу: «Гляди-ка, сосед, выросли наши дети. Пора нам подумать об их будущем». Эти слова повергли меня в ужасное смятение — долгое время я не смел посмотреть в глаза Чогсому.

Ближе к вечеру мы с Гандиймой отправились по воду на озеро, навьючив на верблюда две большие деревянные бочки. На обратной дороге одна из бочек дала течь. Вода забила тонкой струйкой и потекла по левой лопатке верблюда. Гандийма изредка подставляла ладонь под струю и влажной рукой проводила по лицу и по шее. Мы оба молчали.

— Мне будет плохо, когда ты уедешь, — не выдержал я наконец. — А Бадрал — парень славный, с ним не пропадешь. Я всегда считал, что тебе нужен именно такой муж.

Она подняла на меня глаза и застенчиво улыбнулась.

— Не знаю, как сложится наша жизнь. Нрав у меня переменчивый, как весеннее небо. Сам знаешь!

Вовсе я так не думал, во всяком случае упрекнуть ее было не в чем. Но я только головой покачал. Мне вдруг стало очень грустно.

Мы снова замолчали, и только у самого дома Гандийма сказала:

— Ты ведь проводишь нас нынче ночью?

— А как же! И даже длинный ёрол произнесу!

— Обидно, что я выхожу замуж тайком от родителей. Пусть я буду последней монголкой, которой приходится поступать так, — вздохнула моя подружка. Неприязнь к ее отцу снова всколыхнулась во мне — он слишком помыкал дочерью, не было между ними никакой душевной близости.

Мы с Гандиймой постояли еще немного. Верблюд, освобожденный от бочек, с наслаждением валялся в золе. Ягнята толкались, укладываясь в длинной тени, которую отбрасывала юрта. Самый крупный ягненок оттеснил остальных и выбрал себе местечко получше. Из юрты появился Чогсом с биноклем в руках — значит, жара действительно спала. У Чогсома привычка — часами просиживать с биноклем, наблюдая за окрестностями, а потом рассказывать обо всем, что попалось на глаза, с видом путешественника, исколесившего весь свет. Сейчас при виде Чогсома у меня невольно сжалось сердце. Этот человек когда-то был красивым и сильным, не один горный хребет преодолел. У нас говорят: когда мужчина стареет, тело его остается в дымной юрте, а душа витает в горах. Молодость удивительно быстро покидает человека. Вот и Чогсом поседел, мышцы его утратили былую силу, и теперь, посули ему хоть какую награду, он, пожалуй, не смог бы буянить, как бывало.

Смеркалось. Наступила пора вечерней дойки. Мы с Гандиймой, как всегда босиком, гонялись за кобылицами, и вдруг меня осенило: наступит завтра, и я уже один буду делать все то, что до сих пор привык делать вместе с подружкой. Настроение у меня совсем упало.

После дойки я снова потащился к Чогсому — меня в тот день туда как магнитом притягивало.

— Мама, — попросила Гандийма, — приготовила бы ты сегодня мясо на ужин.

— Мясо за занавеской, возьми да приготовь сама, — сердито буркнул Чогсом. — Можно подумать, что без мяса поесть нечего. Избаловались, забыли, что иной год летом у нас куска мяса не было.

«Интересно, у Бадрала есть с собой какая-нибудь еда? — вдруг подумалось мне. — И он, наверно, там чуть от жары не умер, а я ему даже воды не привез!»

— Халзан, сынок, оставайся с нами ужинать, — ласково сказал Чогсом. Совесть не позволила мне принять его приглашение, я нехотя поплелся домой.

Поздним вечером я вышел из юрты и направился в ту сторону, где паслись стреноженные кони. И тут же навстречу мне поднялась темная фигура. Бадрал!

— Только недавно вспомнил, что не привез тебе воды, — с раскаянием произнес я.

— Ничего! — отмахнулся Бадрал. — Жара, конечно, стояла убийственная, но я даже не заметил, что хочется пить. Видно, переволновался, ничего не чувствовал. Где она?

— Дома еще.

Мы взглянули на небо. До полуночи было далеко. Я принес нарядное новенькое седло, и мы оседлали гнедого для Гандиймы. Ночь была темная, душная.

— Никогда не забуду, что ты для нас сделал, Халзан, — растроганно заговорил вдруг Бадрал. — Надеюсь, расстаемся ненадолго. Приезжай в гости через несколько дней, а? Видит бог, нам с Гандиймой не хотелось нарушать обычай, да Чогсом никогда не согласился бы, чтобы мы поженились. Впрочем, в недалеком будущем мы вернемся за благословением. Так ты приедешь?

— Постараюсь. Я выручил немного денег за шерсть, надо же их потратить. Хочу купить у вашего торгового агента себе сапоги, да шелку на халат для матери, да муки мешок.

На небо выполз запоздалый месяц, и в степи посветлело. Поднялся птичий щебет, но тут же смолк. Снова весь мир объяла тишь, только изредка шелестела трава код ветром. На пороге юрты неслышно возникла Гандийма, замерла на мгновение, словно прислушиваясь к тишине.

Мы подошли к ней. Девушка протянула Бадралу небольшой узелок и потуже завязала платок на голове. В лунном свете Гандийма показалась мне удивительно красивой. На ней был новенький дэл — это его она дошивала сегодня.

— Подержи узелок, я сейчас! — шепнул Бадрал. Он достал из-за пазухи длинный хадак и привязал его к веревке, которой крепят снаружи юрту. Так заведено, когда из юрты забирают невесту.

Мы вскочили на коней и тронулись в путь. Миновали ложбинку, поросшую на диво густой травой, выехали на наезженную дорогу, и тут Гандийма вдруг спохватилась. Как это она забыла налить кипяток в термос! Утром матери придется снова топить очаг. Ее мать имела привычку, поднявшись с постели, тут же выпивать чашку горячего чаю, точно так же, как ее муженек, едва одевшись, пристраивался к бурдюку с кумысом.

Мне было пора поворачивать обратно. Мы спешились.

— Будете проезжать ущелье — поосторожнее, придержите коней, — сказал я. Мне было тяжело — я чувствовал, что теряю что-то бесконечно дорогое, словно бы частицу самого себя.

— Спасибо тебе, Халзан, — сказал Бадрал, — спасибо за помощь.

— Ты уж пригляди за моими родителями, — попросила Гандийма. — Осенью мы непременно вернемся сюда. А ты приезжай к нам в любое время, рады будем.

Печаль сдавила мне сердце. Я ничего не ответил.

— Женился бы ты на Цэрэндолгор, дочке Шагдара, она такая славная, — добавила Гандийма с глубоким вздохом.

И вот мы распрощались, и друзья мои уехали. Я глядел им вслед до тех пор, пока их силуэты не поглотила ночь. Что-то светлое, близкое, дорогое навсегда ушло