Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

Перевод А. Мелехина.

САНЖИЙН ПУРЭВ

С. Пурэв — прозаик. Родился в 1941 году. Работал шахтером в городе Налайхе. Окончил торговый техникум, затем педагогический институт в Улан-Баторе. Литературным творчеством занимается с 1963 года. Вышли два сборника рассказов С. Пурэва, сборник повестей «Горное эхо», роман «Камень родной земли». За последние пять лет писатель опубликовал повести «Осень в горах» (1976, русский перевод — 1979), «Вера», «Мир идет за солнцем», «Не забуду соседку», «Миражи трех гор», рассказы «Забытая пора весны», «Синие горы счастья». В 1979 году окончил Высшие литературные курсы при Московском литературном институте им. А. М. Горького.

КРАЙ МОЙ РОДНОЙ, ГДЕ ЖИВЕТ ГАНДИЙМА

Я впервые увидел море, будучи человеком не первой молодости, когда еще сохраняется бодрая осанка, но живость движений, юный задор уже позади.

Маленький прибалтийский город, куда я приехал в командировку, был тих и прекрасен. Справившись с первыми делами, я отправился к морю. Далеко-далеко за его равниной простиралась сизая полоска горизонта, где рождались пепельно-серые волны и плавно одна за другой катились к берегу. Тут они разбивались о камни, обдавая мне лицо влажной, бросающей в озноб, прохладой. С некоторой робостью я подошел к воде, окунул руку и смочил себе лоб. Заметил неподалеку несколько крупных валунов и сел. Голодная чайка резанула острием крыла по гребню волны и, взмыв ввысь, закружилась в воздухе, похожая на листок бумаги, попавший в воздушный водоворот.

Прозрачное желтое солнце опускалось к горизонту, постепенно наливаясь алым светом, пока не превратилось в огромный огненный шар, отчего все вокруг тоже окрасилось в этот торжествующий, но тревожный цвет: приближающийся к причалу большой теплоход, гудевший, как печь, в которой развели сильный огонь, и берег, и чайки, что печальными криками провожали угасающий день. Перерезанный линией горизонта, солнечный диск скрылся в красных волнах.

В этом маленьком городе солнце встает из воды и садится в воду. А в моем родном краю, в Хойсын-Гоби, оно встает и садится в степи.

В детстве я был уверен, что солнце ночует за далекой темной сопкой у озера Далан-Гурун, а по утрам, пробудившись, забирается на небо. Восходы в наших краях удивительно красивы. Солнце выглядывает из-за сопки, когда скот и лошадей только выгнали пастись и еще не утих жалобный плач верблюдицы, разлученной со своим верблюжонком.

Большое, с юрту, красное солнце медленно движется по небосводу, постепенно уменьшаясь в размерах. К полудню оно нависает прямо над головой, заливая ярким светом и степь, и далекие горы, и наше озеро, которому никакой зной не страшен. Мне тогда казалось — нигде на свете нет больше воды, чем в этом озере. Тогда я не знал, что такое море. Море… Оно удивительно напоминает степные просторы Хойсын-Гоби — такая же безбрежная гладь и горы вдали — как океанские лайнеры.

Подрастая, я начал постигать тайны солнца и земли, познал радость надежды и горечь утрат.

Самым близким для меня человеком в то время была дочь наших соседей, моя подружка Гандийма. Мы выросли вместе, в одно время, взрослея, простились с детством. С Гандиймой мы крепко дружили, а вот отца ее, Чогсома, буяна и драчуна, я тогда недолюбливал. Бывало, перепьет в гостях, вскочит на коня и летит домой, не разбирая дороги. Перед дверью лошадь осадит круто — пыль столбом. Все вверх дном в юрте перевернет, жену и дочь до смерти перепугает. С годами Чогсом остепенился, благородная седина покрыла голову; теперь он сам наставляет молодежь на путь истинный. Что ни говори, время любого может укротить…

Помню, кончалось лето. Потускневшая от зноя степь дышала жаром. На небе ни облачка. Лишь со стороны озера изредка тянуло прохладой. Собираясь в стаи, пронзительно галдели перелетные птицы. Жеребята-стригунки валялись в разогретой пыли, а потом, вскочив на ноги, долго отряхивались.

Чогсом попросил меня отогнать его табун на дальнее пастбище. Я медлил с отъездом, и не зря — из соседской юрты вышла Гандийма, прищурившись, долго глядела на небо, стараясь угадать погоду на завтра. Потом подхватила ургу и направилась ко мне.

— Скажи Бадралу, — шепнула она, передавая мне ургу, — жду его в полночь. — Ее круглое личико светилось радостью.

— Он и так помнит. Бадрал никогда ничего не забывает, — заметил я.

— Мало ли что, — отмахнулась моя подружка. — Так ты напомнишь? — Она бросила на меня задорный взгляд и неожиданно грустно вздохнула.

— Ладно, чего уж там.

Я галопом подъехал к табуну и погнал его в открытую степь. Кони мчались вперед, распластав по ветру огненно-рыжие гривы, словно сказочные скакуны.

Когда мы спустились в котловину, Бадрал был уже там, хотя, видно, опередил он меня ненамного — его лошадь была вся в мыле. Почуяв жеребцов, она насторожилась, уши встали торчком. Мой жеребец раздул ноздри и приветствовал кобылу призывным ржаньем.

Бадрал, сидевший на траве, чертыхнулся и вскочил — на колени ему юркнула ящерица.

— Я тебя заждался, думал, скорее весна наступит, чем ты появишься.

Похоже, он действительно считал минуты — на траве маленькими камешками были выложены замысловатые фигурки.

— Велено передать — сегодня в полночь. И не забудь — надо еще заарканить иноходца для Гандиймы, — сказал я, отыскивая гнедого взглядом. Я обнаружил его на краю табуна — статного, высокогрудого. Он настороженно поглядывал на нас.

— Успеется, — небрежно бросил Бадрал. Ему ли не быть уверенным! На конных соревнованиях между тремя сомонами именно он, к зависти и восхищению своих сверстников, ловчее всех заарканил резвого скакуна. — Скажи лучше, как там Гандийма.

— Рада до смерти!

— Мы с ней нашли друг друга. Эх, если бы еще отец ее дал согласие на свадьбу…

— «Нашли друг друга», — передразнил я Бадрала. — А кто вам помогал? Не я разве?

Бадрал ничего не ответил. Пекло становилось невыносимым. Синева на горизонте дрожала от знойного марева, и казалось, будто перед горным хребтом Хасагт-Хайрхана с неба струится вода. «Ну и денек нынче!» — подумал я, чувствуя, как лень овладевает всем моим существом.

— Что ж, заарканим иноходца? — предложил Бадрал. Я нехотя кивнул.

Бадрал поднял с земли ургу и едва вставил ногу в стремя, как хитрый гнедой, зорко следивший за нами, стрелой сорвался с места и, оставляя за собой клубы пыли, помчался прочь, как бы в просвет между солнцем и степью. Бадрал пустился следом, я — наперерез. Гонка длилась долго, только на самом краю степи нам удалось заарканить иноходца. Почуяв петлю на шее, строптивый упрямец мигом превратился в кроткое существо, позволившее надеть на себя недоуздок.

Весь день и в самом деле стояла редкая даже для наших краев жара — саранча и та попряталась. Вернувшись, я пошел к Чогсому