Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

Я стреножил коня и пустил его пастись, а сам уселся неподалеку. Разные мысли теснились у меня в голове. Где сейчас Бадрал с Гандиймой? Миновали ли благополучно темное ущелье? Дальше дорога пойдет хорошая, безопасная. Вдвоем им не страшно.

Странное дело, еще вчера мне льстила мысль выдать замуж подругу детства. А когда свершилось, она уехала, поступок этот перестал мне казаться свидетельством моего возмужания. Мало того, откуда взялась эта тоска, щемящее чувство непоправимой утраты?

Небо начало светлеть на востоке. На озере подняли гвалт ранние пичуги. Я расстелил на земле потник из-под верблюжьего седла, бросился на него и уставился невидящим взором в бледнеющее небо. Совсем рассвело, когда войлочная дверь соседской юрты резко распахнулась, выпуская наружу мать Гандиймы. Охрипшим от испуга голосом она позвала: «Чогсом, а Чогсом!» На ее зов выскочил отец девушки. Подобрав полы дэла, он затрусил к нашей юрте. «Все пропало, начинается!» — подумал я и зажмурился. Когда я открыл глаза, Чогсом с моим отцом стояли неподалеку. Отец тихо увещевал соседа. Вскоре тот побрел домой, понурый, притихший.

Хребет Дарвийн, к которому ехали наши беглецы, порозовел, взошло солнце, и тогда я увидел, что все осталось на своих местах: и степь, и озеро, и верблюды на его берегу, и наши юрты. Нет только одной Гандиймы.

Я несмело заглянул к соседям. Чогсом сидел на своем обычном месте. Непонятно только было, опечален он или разгневан. Еще вчера я втайне злорадствовал, провожая Гандийму, что она проучит несговорчивого, злого отца. Теперь мне было стыдно. Еще бы! За несколько часов Чогсом совсем постарел, его рука, державшая трубку, мелко дрожала. Хозяйка возилась у очага, тщетно пытаясь разжечь сырой верблюжий помет. Я взялся за бурдюк, чтобы налить себе кумысу, и только тогда Чогсом заметил меня.

— Беда настигает человека внезапно, — с горечью изрек он.

— А все из-за тебя! — набросилась на Чогсома его обычно такая кроткая жена. — Всю жизнь только и знал, что бранить дочь, а вот теперь от нее дома одни старые сапожки остались.

Чогсом не возразил ни словом — да и что тут возразишь! Он только сказал мне:

— Ты пей, сынок, кумыс. Пей!

Тем временем хозяйке удалось растопить очаг. Она вытерла слезы с морщинистого лица и попросила меня съездить за дочерью и ее мужем.

— Уважь стариков, съезди, — поддержал жену Чогсом. — Права жена — из-за меня дочка тайком убежала. А я ведь не соглашался только потому, что больно далеко живет от нас парень. Беда нынче с молодежью! Не успеют на ноги встать, а уж пускаются в погоню за счастьем. Все готовы позабыть: и родителей, и край родной…

Я вышел из юрты и посмотрел на хребет Дарвийн. Далекие горы белели в синеве, как корабли в морском просторе, которого я тогда еще не видел. Я поспешно оседлал коня…

…Вот какая история пришла мне на память в день моего первого свидания с морем. Воспоминания эти жили во мне и тогда, когда я пришел попрощаться с ним. Глухо прогудел теплоход, отходящий от причала. Берег был пустынен, лишь чайки носились вокруг с надрывным криком. Волны утихли, и море лежало спокойное, гладкое, как степь. И вдруг печаль, владевшая мною в последние дни, исчезла, и на смену ей пришла радость. Скоро, очень скоро я увижу родную степь, и над ней — красное раскаленное солнце, и табуны лошадей, и стада верблюдов!.. Бескрайние просторы Монголии звали назад своего сына — сына Хойсын-Гоби, той степи, где живет Гандийма.

Перевод Г. Матвеевой.

СИНИЕ ГОРЫ СЧАСТЬЯ

Кочевье двинулось из Гоби на рассвете, чтобы пройти часть пути по утренней прохладе. К полудню оно наконец достигло подножья горы. Впереди, растянувшись по тропе, бредут коровы. Долгая дорога их утомила, они разминают шеи, вскидывая кверху рога. Возле своих матерей перебирают тонкими ножками и вертят влажными мордочками телята, которые еще ни разу не проходили через Гоби, не преодолевали горного хребта. За ними, взметая коричневую пыль, неторопливо бредут овцы, принадлежащие хозяевам обеих юрт. Гэрэлма о чем-то призадумалась, слушая маленький радиоприемник, прикрепленный к луке седла.

В этом году Цогтбаяру исполняется восемнадцать лет, он уже почти взрослый мужчина, но все еще не решается открыто смотреть на Гэрэлму. Юность одаривает человека и силой, и ловкостью, и прекрасными чистыми порывами, но при этом вселяет в него и застенчивость, и робость перед девушкой.

По древнему обычаю, караван ведет мать Цогтбаяра, смуглая, крепкого сложения женщина. Подергивая за повод старого выхолощенного верблюда светлой масти, у которого вечно слезятся глаза, она едет, слегка склонившись набок. Под ней смирная лошадь из табуна: неразумно пускаться в дальний путь на норовистом коне, слишком много хлопот с ним. В двух корзинах, навьюченных на старого верблюда, сидят братишки Цогтбаяра, близнецы. Легкий встречный ветер обдувает их лица, они увлеченно играют, позабыв про усталость. Рядом с караваном бежит облезлая черная собака. Она так стара, что вряд ли выдержит еще одно кочевье. Собака вяло трусит, спотыкаясь о камни, однако это не мешает ей обнюхивать придорожные кусты. Ей тоже хочется увидеть еще одно лето в прекрасных прохладных горах. Верблюды каравана, втянув шеи и раздувая ноздри, тяжело поднимаются в гору. Где-то посередине каравана, покачиваясь от мерного шага коней, о чем-то беседуют отцы Цогтбаяра и Гэрэлмы. За последним вьючным верблюдом едет стройная, еще сохранившая красоту молодости Чулун, мать Гэрэлмы, кроткая и сердобольная женщина. Лицо ее в едва заметных пятнах. За всю свою жизнь она родила единственную дочь, Гэрэлму. Чулун каждый год замыкает караван, она следит за вьюками, подтягивает ослабевшие ремни, подправляет накренившуюся ношу верблюда.

Когда дорога свернула в тесную долину хребта Дарвийн, на путников и скот пахнуло свежей прохладой воды. От юрт, белевших на северной террасе возле реки, как стрелы вылетели навстречу каравану собаки, злобным лаем оглашая всю долину. На шум вышли из юрт люди. Женщины и дети, с кувшинами чая, с едой на больших тарелках, направились к каравану. Мать Цогтбаяра, Ханд, натянула поводья лошади, и весь вьючный скот остановился, принялся разминать уставшие ноги. Верблюды с удивлением смотрели поверх гор, будто видели их впервые. Некоторые мочились, и желтые струи ручейками стекали по траве. А раз была трава, значит, здесь шли дожди, значит, земля в этих местах напоена водой. Гэрэлма и Цогтбаяр, томимые жаждой, подъехали к каравану.

Путники, обливаясь потом, пили оранжевый от густой заварки и молока чай. Эрдэнэ достал свою длинную трубку с мундштуком из халцедона, закурил.

— Видели мы, часто в горах белело от гроз. Это