Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

монастырь под опеку и прислать подмогу. Ведь мы всегда жили в мире с китайским наместником и китайскими торговцами. — И цорджи принялся разливать китайскую водку, на все лады расхваливая ее.

— Ну если так, то тревожиться не о чем, — поспешил успокоить его марамба.

…Цагандарь украдкой поглядывала, как безграмотные паломники с интересом рассматривают газеты, оставленные ею на телегах, у дверей домов. Наконец не выдержала, взяла газету и, оглянувшись по сторонам, начала читать:

— Араты! Объединяйтесь в борьбе за свою свободу! Скоро с Севера к нам на помощь придут русские араты-красноармейцы. Если мы силой не прогоним жестоких китайских захватчиков, дело возрождения и процветания Монгольского государства растает, как весенний снег. (Газета «Монголын унэн», 20 декабря 1920 года)…

Но тут словно пятнистые змеи из всех щелей выползли ламы и послушники. Они отобрали газету, и звонкий голос Цагандарь умолк…

…Утром Ванчинсурэн не спеша поел и направился к обозу. За оградой толпился конный и пеший люд, слышалась громкая перебранка.

Марамба слез с коня и спросил у мальчика-служки, не видел ли он его дочери.

— Ее ламы схватили, — ответил тот.

— За что они могли схватить мою дочь?! — изумленно воскликнул марамба.

Тут к нему подошел толстый лама и ехидно осведомился:

— Да неужто вы и в самом деле не знали, каким черным делом занимается ваша дочь? — И он сунул Ванчинсурэну под нос свернутую в трубку газету.

— Бог вам лжи не простит, — добавил лама и, сердито перекинув через плечо орхимджи, отвернулся.

Услышанное было для марамбы, как гром среди ясного неба. В полной растерянности он молчал, понурив голову. У его ног лежали обрывки газеты, которую толстый лама в ярости разорвал. На одном из клочьев отчетливо виднелись слова «Монголын унэн».

— Что же ты наделала, доченька! Что же ты наделала!.. — горестно причитая, Ванчинсурэн сел на коня и поскакал к главному храму. Там он торопливо привязал коня к ограде и, войдя в храм, столкнулся с цорджи.

— Оказывается, это вы покрывали чертовку, которую мы повсюду ищем! — воскликнул тот с разгневанным видом. — Что ж, вы получите по заслугам за то, что сеяли смуту среди паломников, которые собрались сюда, чтобы помолиться богу и восславить веру и государство!

И цорджи пошел прочь, но марамба схватил его за руку и дрожащим голосом проговорил:

— Почтеннейший цорджи, умоляю, спасите мое дитя!

Цорджи, ничего не ответив, выдернул руку и удалился. Марамба долго стоял посреди храма, уставившись в холодный каменный пол, куда круглый год не проникал солнечный свет. Вдруг он услышал какой-то шум, обернулся и увидел, что через потайной вход ведут его дочь, коротко остриженную, в монашеской одежде, со связанными за спиной руками. Сопровождавшие ее ламы, перебирая четки, бормотали молитвы.

Ванчинсурэн неотрывно смотрел в лицо дочери, не замечая, что из глаз его текут слезы. Цагандарь же была совершенно спокойна. Без единой слезинки, сухие глаза девушки казались огромными. Лицо ее было прекрасно. Цорджи подошел к марамбе и сказал:

— Обреченному на смерть, как говорится, слова не помогут. Так что можно считать, что вы попрощались. Хотя ваша дочь совершила страшный грех, мы, следуя святому учению и милосердной вере, будем за нее молиться.

Он хлопнул в ладоши, и ламы повели Цагандарь к двери. Прежде чем скрыться в темном подвале храма, девушка, словно вспомнив о чем-то, резко остановилась.

— Отец… вы… — начала было она, но осеклась.

Цагандарь хотела передать прощальный привет Сайнбилэгту, но, решив, что этим навлечет на него беду, промолчала. Когда дочь исчезла в темноте подземелья, Ванчинсурэну показалось, что солнце померкло, и все вокруг окутала тьма…

Он решил просить брата Хатан-Батора Максаржава тойна Гурэгжава ходатайствовать за дочь перед главным ламой монастыря и поспешил к нему домой. Как раз в это время на крыше храма зазвенел гонг, возвещая о начале обряда жертвоприношения огню. Вереницы лам и послушников со всех сторон устремились к главному храму Чогчин. Казалось, ползет огромная пестрая змея. И вот сопровождаемый звоном колокольчиков, ударами бубнов, звуками труб начался обряд жертвоприношения огню.

Цагандарь вывели из холодного подвала храма и поставили на специально сооруженный квадратный помост. Перед ним в огромном бронзовом котле, булькая, кипела вода. В огонь под котлом ламы то и дело подбрасывали ритуальные фигурки из теста, пропитанного топленым маслом, и пламя костра, вздымаясь все выше, опаляло лицо Цагандарь. Позади нее, закатав рукава и обливаясь потом, стояли двое молодых дюжих лам. Они должны были по знаку цорджи столкнуть девушку в котел с кипящей водой.

Цагандарь устремила взор поверх пламени на вершины гор, возвышавшихся вдали, словно дозорные часовые. Как знать, о чем она думала в последние минуты жизни. Скорее всего не о смерти, а о своей первой любви и таком коротком своем счастье. Понимала ли она, что ее беззаветная преданность любимому человеку — это и есть истинное счастье, а трагический конец — начало ее бессмертия?..

…На шее Цагандарь висел большой лист газеты «Монголын унэн». В багровых отблесках костра он казался приближавшимся к месту жертвоприношения Ванчинсурэну, тойну Гурэгжаву и их спутникам красным знаменем.

— Вы можете сжечь меня и эту газету, но огонь вашего костра никогда не затмит света солнца! — крикнула Цагандарь.

— Молчать! — взвизгнул цорджи и в тот же миг подал знак палачам…

У Ванчинсурэна потемнело в глазах. Ему почудилось, будто его дочь Цагандарь устремилась навстречу солнцу и, превратившись в град, обрушилась на лам и их жертвенный огонь…

Перевод Р. Ракшаева.

ДАМДИНСУРЭНГИЙН УРИАНХАЙ

Д. Урианхай — прозаик и поэт. Родился в 1940 году в Булганском аймаке. Окончил экономический институт народного хозяйства им. Плеханова в Москве (1964). В 1968 году опубликовал первые стихи.

Вышли из печати два сборника рассказов и эссе Д. Урианхая: «Его величеству — человеку» и «Зимние птицы»; повесть «Ваш новый знакомый».

ОСЕНЬ БЕЗ ОТЦА

Миновав перевал, я слез с коня, чтобы немного передохнуть, а затем потрусил дальше. На тропке, по которой давно уже никто не ездил, кое-где пробились сквозь утоптанную землю кустики зеленой травы. Горы хранили безмолвие, и меня вновь охватило чувство одиночества. Над головой кружил коршун. Опаленная жарким солнцем трава на склонах начала желтеть. С горной террасы доносились печальные журавлиные крики. А вот и сами журавли взмыли ввысь, плавно и мерно взмахивая крыльями. Мой конь испуганно прядет ушами и крутит головой, в животе у него что-то екает. Солнце уже клонилось к западу, и мне пришлось подстегнуть коня. Я ехал рысью все дальше по распадку. Осталось миновать сопку Маньтын, и я буду на месте. Там пристанище наших косцов.