Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

колотя передними ногами о землю, попытался вырваться на волю. Я отвязал жеребенка. На губах у бедняги выступила белая пена. «Ну-ну, малыш, не пугайся». Я потянул его за собой и подпустил к кобылице, а потом отвел в сторонку. Приятно было смотреть, как белые струи, звеня и пенясь, бьют о стенки подойника. Вот пена поднялась уже до краев и полилась на землю, а, когда она опала, молока оказалось лишь полведра.

— Значит, так, — сказала жена, — к вечеру я надою четыре ведра, а уж ты постарайся как следует взбить кумыс. Помнишь, ты обещал мне помочь. Слово дал…

— Не беспокойся, слово свое я сдержу. Только вот овцу заколю, а то неудобно будет этим заниматься, когда он приедет.

Жена согласно кивнула головой.

Несколько дней назад у нас, в долине речки Уртын, прошел слух, что приехал Дондов, наш земляк. В свое время мы вместе уехали из родного кочевья в школу-интернат. Сидели за одной партой и по-братски делили между собой гостинцы из дому — арул и другие домашние лакомства. В те времена мы были неразлучны — в классе, в общежитии, на кухне, в красном уголке. Вместе ходили в столовую и в магазин. Однажды осенью, узнав, что заболела мать Дондова, мы сбежали из интерната, но не сумели переправиться через речку Туйн-Гол. Там, на берегу, нас и настиг учитель и вернул обоих в школу. После этого нас еще долго называли «братья-беглецы». Окончив седьмой класс, я вернулся домой: надо было помогать семье. А Дондов поехал в столицу — там у него жил старший брат, — пошел в восьмой класс и стал учиться дальше. Как говорится: «Не думали расставаться, да жизнь разлучила».

Дондов приезжал однажды в родное кочевье, но меня тогда дома не было: в тот год я занимался перегонкой скота. Потом еще лет пятнадцать его не видели в наших краях: сначала он учился в школе, потом в институте — на родине и за границей, — а после окончания учебы остался работать в городе. Я уверен, что, если бы Дондова спросили: «Кто для тебя самый близкий человек здесь, в долине?» — он наверняка после отца с матерью назвал бы меня.

Вот почему в ожидании его приезда я решил держать жеребят на привязи, а кобылиц не отпускать на дальние пастбища. Жена моя, готовясь к встрече дорогого гостя, надела новый дэл, в который наряжалась лишь по торжественным случаям, аккуратно заплела косу и без конца суетилась: то подметала пол в юрте, то что-то протирала. Словом, тоже готовилась к приезду Дондова.

Закончив дойку, мы вернулись в юрту. Вдруг снаружи залаяла собака. Я выскочил на улицу.

— Ну что? Приехал? — спросила жена.

— Да нет, собака попусту брешет, чтоб ей сдохнуть!

— Как ты выражаешься, Лувсан, — сказала жена. — Когда мы познакомились, ты такого себе не позволял.

Конечно, она сказала это в шутку, но я подумал, что жена, пожалуй, права.

— Ну ладно. Уже поздно. Наверное, что-то его задержало. Ты достал пиалу для кумыса?

— Да, вот она. — Я взял с сундука и показал жене огромную, разукрашенную цветами и замысловатыми узорами пиалу.

Я знал, что Дондов большой любитель кумыса. Когда мы, бывало, в интернате получали из дому бурдюк кумыса, он, не сходя с места, мог осушить три такие пиалы — и хоть бы что! При одном только слове «кумыс» у него сразу текли слюнки. Как-то мы смотрели кино, и там по ходу действия разливали кумыс в пиалы.

— Глянь-ка, Лувсан! — шептал мне друг. — Эх, вот бы сейчас выпить! Смерть как охота!

Наконец все было готово. Овца заколота, мясо я повесил вялиться. Я лег спать и проснулся, когда уже начало светать. Прислушался. Кумыс в бурдюке шипел и булькал. Я встал, налил немножко, попробовал. Вот это кумыс! Так губы и обжигает. Глотнул раз-другой и замотал головой. Недаром у нас говорят: «Такого кумыса, как в нашей долине, нигде не сыщешь!»

Разве можно его сравнить с тем, что привозят в сомонный центр! Тот кумыс пить — все равно, что воду из Уртын-Гола.

Когда солнечный зайчик заиграл на стене юрты, к нам зашел знакомый парень с верховьев.

— Не слыхал, — спросил я его, — Дондов, сын вашего соседа Мишика, не собирается к нам заглянуть?

— Он поехал на центральную усадьбу. Может, вечером на обратном пути заедет.

— Кстати, — сказал я жене, — мне давно надо в правление, взять у счетовода кое-какие справки. До сих пор никак не мог выбраться. Съезжу-ка я туда сегодня, а вечером вернусь вместе с Дондовом. Ты теперь и без меня управишься. Смотри только кумыс в бурдюке не трогай.

И я отправился на центральную усадьбу.

…Да, мы были как родные братья — водой не разольешь. Вместе, бывало, сочиняли письма, которые Дондов посылал некой Д. из 7-го «Б». А почтальоном был я. В ту пору Дондов утверждал, что женится только на девушке из наших мест.

Теперь-то он, конечно, давно женат. «Ну, старина, — спрошу я его, — в каких же краях тебя зятем нарекли?»

Вот какие мысли теснились у меня в голове, когда я трусил к центральной усадьбе. Вдали показался поселок. Я остановился возле столовой и не успел вынуть ногу из стремени, как увидел Дондова с какими-то двумя спутниками. Вид у него был впечатляющий: голубая шляпа низко надвинута на лоб, коричневый дэл подпоясан зеленым кушаком. Крепкого сложения, рослый. Мне вспомнилось, как люди говорили: «Да, Дондов стал видным мужчиной, — вылитый отец!» Теперь я убедился, что это истинная правда. Раньше никто из нас не мог побороть другого, а теперь, пожалуй, мне было бы его не одолеть.

— Здорово, Дондов! — Я подошел к нему и протянул руку. Мне столько хотелось сказать ему. Но от волнения у меня перехватило дыхание, и я только спросил:

— Ты надолго в родные края?

— Да нет, уже возвращаюсь в аймачный центр. — И он повернулся к своим спутникам: — Вот только зайдем к председателю, выпьем кумысу — и в путь.

Перевод Е. Демидова.

ДОЖДЬ

Капли падают на землю и, отскакивая от нее, разлетаются миллиардами водяных брызг. В двух-трех шагах белеет, словно поднимающийся над землей пар, дождевая завеса. И вот уже все рытвины, ямы и впадины заполнились водой, и, перелившись через край, она сбегает стремительным ручьем с пригорков, струясь меж травами. А ведь только что мой скакун вздымал копытами пыль на этом холме, в воздухе пахло сыростью, и от земли исходил влажный запах, а ласточки проносились так низко, что почти касались конского хвоста. Нет, тучи не удержат свое отяжелевшее тело. Надо было хоть что-нибудь