Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

кто-то осторожно ударил по барабану, глухо застучали по рыхлой земле конские копыта. Дед в остроконечной, с бахромой шапке с поднятыми наушниками, помахивая кизиловым кнутовищем и неестественно прямо держась в седле, удалялся рысью в сторону холма.

На стук копыт вышли из юрты брат с сестрой. Они стояли и смотрели ему вслед. Сестра что-то говорила. Наверное, сетовала: «Вот упадет — руки-ноги переломает. Ведь кости совсем хрупкие стали». Ее не упрекнешь, она высказала вслух то, что каждый из нас, тревожась за деда, думал про себя.

И все же годы не погасили в нем былого пыла, не убавили бодрости духа. Видно, суждено ему, моему любимому деду, до конца своей жизни скакать на коне. Я долго смотрел, как всадник поднимается на зеленеющий вдали холм.

И вот уже только клубится над бирюзовым ковром, устилающим просторную долину, пыль, поднятая скакуном моего деда.

Перевод Б. Намжилова.

УКРЮК

На окраине центральной усадьбы сельскохозяйственного объединения, среди юрт, огороженных забором, стоит юрта, покрытая сверху белым полотном и опоясанная черной волосяной веревкой. За опояску заткнут длинный укрюк. Он торчит выше железной печной трубы на верхушке юрты. Укрюк сделан из гладко обструганного ствола молодой хангайской лиственницы и прям, как шомпол. Тонкий конец его вибрирует на ветру, издавая глухой, едва слышный звук.

К этому звуку, похожему то на звучание гобоя, то на гортанное пение, прислушивается старый Ульдзий. Он стоит, смотрит на конец шеста, нацеленный в небо, и вздыхает.

Если бы кто-нибудь сказал ему раньше, что этот отполированный ладонями укрюк будет торчать здесь вот так, без дела, Ульдзий пустился бы в яростный спор, доказывая, что такое невозможно. И все же это случилось — стоит теперь юрта Ульдзия на центральной усадьбе объединения. В позапрошлом и прошлом году многие семьи, кто по указанию руководства объединения, кто по собственной воле, уехали с центральной усадьбы в степь, к стадам и отарам. Ульдзий же, наоборот, поселился здесь, хотя вовсе к этому не стремился. Как же это получилось?

Сын Ульдзия, проучившись несколько лет в Улан-Баторе, наконец вернулся в родные места. Хозяйства у него никакого, и пристроиться жить на центральной усадьбе вроде как негде. И еще одно обстоятельство: живя вдали от родителей, сын сильно тосковал по дому и теперь, вернувшись, заявил: «Вы немало потрудились, чтобы вырастить меня, поставить на ноги. Дали возможность учиться. Пора вам и отдохнуть!» Сын настаивал, чтобы они поселились здесь и жили вместе. К тому же подросла и младшая дочь Ульдзия. Давно ли, кажется, была она совсем крошкой — разума не больше, чем у ее куклы. Но вот пришло время и дочери поступать в школу.

— Много лет ходил я за скотом. Бывало, неделями словом не с кем перемолвиться. Возраст уже немалый, пора на земле осесть. Как ни крути, а придется, видно, поселиться с сыном и дочерью на центральной усадьбе! — И Ульдзий стал хлопотать о разрешении на переселение. И это разрешение он получил.

Пришлось Ульдзию расстаться и с конем и с укрюком и, как говорят степняки, приткнуться «в центре». Но и тут он решил, что не будет сидеть сложа руки. Он переговорил с рабочими из подсобного хозяйства и надумал заняться плетением ременных пут для коней и выделкой овчин. Теперь, придя с работы, сын натыкался на расстеленные по всей юрте полосы сыромятных кож, мокрые и распяленные для просушки шкуры, всевозможные скребки и инструменты.

— Какой ты неугомонный, отец! Отдыхал бы себе спокойно. Разве нам не хватает того, что я зарабатываю?

На это старик неизменно отвечал:

— Видишь ли, сынок, я всю жизнь работал, и мне уже поздно привыкать к праздной жизни. Сидеть без дела я не могу. Неужели мне только и осталось, что браниться со старухой?

Обо всем этом думал Ульдзий, глядя на укрюк. Затем снова вздохнул. «Хангайская лиственница век не гниет. Нет, не пришла еще пора пускать мой укрюк на «антину» для радио. Ох, уж эти дети! Ни во что старших не ставят! Я старался, отделывал укрюк, а они вон на что его приспособили! Завтра же поставлю сюда какую-нибудь жердину, а укрюк спрячу в сарай».

Ворча себе что-то под нос, старик вошел в юрту.

Любая вещь должна быть на своем месте. Тогда только она глаз радует. А ведь укрюк Ульдзия и в степи был своеобразной антенной. Его гибкий ствол легко резонировал и воспроизводил тысячи звуков и мелодий бескрайней степи. Вряд ли какой-нибудь музыкант сумел бы обработать и записать эти мелодии на нотной бумаге; но не было для Ульдзия мелодий, более дорогих его сердцу. Когда он слышал пение укрюка на ветру, его охватывал восторг. Крепко сжимая древко, он погонял горячего коня и мчался навстречу заснеженным горам, огненно-багряным на рассвете, или вихрем проносился по широкой долине, залитой полуденным солнцем, и весело распевал:

Сокол отважный, сокол степной

Крылья простер в вышине.

Парень горячий, парень лихой

Мчится на быстром коне.

И действительно, когда всадник летит на коне с развевающейся гривой и самозабвенно выводит рулады песни, кажется, будто на могучих крыльях парит над белой, словно покрытой инеем, солончаковой степью сокол.

А вот теперь сидит он в юрте со своей старухой, они поужинали, напились чаю. Заходящее солнце бросает золотые блики на деревянный круг, венчающий кровлю юрты. Прежде к этому времени он за день успевал объехать окрестные степи и горы, преодолеть несколько перевалов. А сейчас сидит себе в уютной юрте и скоблит скребком овечью шкуру. Скребок, сдирая мездру, оставляет на шкуре светлые полосы, и овчина становится все мягче и эластичнее. Крошки мездры, падая, усыпают все вокруг, словно снег. Но не любо ныне Ульдзию дело его рук.

И он решает проветриться в степи. К тому же надо привезти воды. Как раз между двумя соседними аилами находится источник Хух-Бура, не замерзающий даже в самые сильные холода. Именно отсюда все местные жители возят в больших бидонах воду. Со склона сопки, что расположена севернее источника, на водопой спустился табун. Чьи же эти кони? Хозяина что-то не видно. Ульдзий подходит ближе, он уже возле самого источника. Высокая трава здесь, несмотря на близость воды, пожухла, сухие стебли и опавшие листья шуршат под ногами. Среди коней, стоящих в холодной, отливающей свинцово-стеклянным блеском воде, Ульдзий сразу приметил знакомого коня — рыжего с белой отметиной. Напившись и взмутив копытами озерцо вокруг источника, кони выбрались на берег.

…Когда приходилось собирать рассеявшийся по склону Цахир-горы табун, этот рыжий, будто желая покрасоваться,