Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

- Несомненно. Кстати, а что за человек этот их кузен? Как там его зовут - Баском, кажется?

- А вот он как раз должен прийтись вам по сердцу, - ответил священник. - Он обла­дает прямо-таки необыкновенной способностью ни во что не верить.

- Постойте, постойте! - перебил его доктор. - Вы слишком мало меня знаете, чтобы рассуждать о том, кто придётся мне по душе, а кто нет.

- Ну, тогда я скажу о господине Баскоме лишь одно: он был бы честным, не будь он так тщеславен; но если бы он и вправду был так честен, каким себя считает, то не стал бы так поспешно обвинять в нечестности всех, кто с ним не согласен.

- Надеюсь, это не последний наш разговор, - сказал Фабер, оглядываясь вокруг в поисках пробки. - Как-нибудь я сообщу вам пару-тройку фактов, которые заставят вас пошатнуться.

- Что ж, это вполне вероятно, - согласился Уингфолд. - Я только учусь ходить. Но ведь можно пошатнуться и не упасть, так что я вполне готов выслушать всё, что вы мне расскажете.

Фабер протянул ему пузырёк с лекарством, и Уингфолд, попрощавшись, отправился назад.

Глава 7. Священник и Хелен

К утру Леопольд лежал в путах слабой, но неотвязной лихорадки. Он снова был бо­лен, но теперь на душе ему было куда легче, и даже самые тревожные его сны уже не пу­гали его, заставляя просыпаться в ещё более жуткую реальность. И всё-таки, дежуря у его постели, Хелен нередко с мучительной ясностью видела, что сны его, главным образом, вращаются вокруг того, чем должно было завершиться судебное разбирательство и его приговор. Ей казалось, что в выражении его лица она видит всю страшную процедуру, от начала до конца. В какой-то момент на его лбу всегда появлялись капли холодного пота, за этим неизменно следовала улыбка, и он успокаивался почти до самого утра, когда всё начиналось заново. Иногда он бормотал молитвы, а иногда Хелен казалось, что он видит себя лицом к лицу с Иисусом, потому что блаженство и доверчивое благоговение, сияв­шие в такие минуты на его лице, были удивительно прекрасны.

Саму Хелен терзали самые противоречивые чувства. В один момент она горько упрекала себя за то, что стала причиной новой болезни Леопольда. В следующее мгнове­ние в сердце её подымалась неудержимая волна радости при мысли о том, что, по крайней мере, сейчас он в безопасности и, может быть, смерть избавит его от целой уймы злове­щих возможностей. Ведь манипуляции Джорджа могли лишь отсрочить тот день, когда правда выплывет наружу, и даже если никто ничего не узнает, рано или поздно Леопольд заподозрит, что его обманули, и это немедленно подтолкнёт его к новым действиям.

Однако помимо всего прочего, некое новое чувство, которое лишь недавно начало исподволь намекать ей на своё присутствие, теперь грозило принести с собой куда более глубокую и затяжную скорбь: она всё лучше и чётче понимала, что приняла сторону зла против того, кого любила больше всего на свете; как сатана, пыталась оттащить его назад, во мглу, и почти физически стояла у него на пути, пытаясь отвратить его от пути, ведуще­го к покою. Неважно, был ли избранный им путь единственным возможным: другого Лео­польд просто не знал, и истинность этого пути уже подтверждалась теми проблесками по­коя и утешения, которые он обрёл в самом его начале. Она же ради того, чтобы избежать позора и унижения (и, как она говорила сама себе, ради всей семьи), выбрала дорогу, ко­торая, в случае успеха, заперла бы Леопольда, словно в сумасшедшем доме, наедине с его внутренними терзаниями, тщетными угрызениями совести и столь же тщетным желанием освободиться. Теперь, когда ещё одна отсрочка немного отдалила гибельную угрозу и Хе­лен немного успокоилась, её совесть воспользовалась этой передышкой и заговорила громче. И Хелен прислушивалась к ней, но всё равно упрямо цеплялась за один и тот же вопрос: почему Леопольду нельзя принять утешение Евангелия без необходимости сдать­ся властям? Ведь тем самым он фактически совершит самоубийство! Она не понимала, что чистосердечное признание было для Леопольда дверью в надёжное и безопасное при­бежище, и ему просто необходимо было в неё войти.

Теперь она снова думала об отсутствии Джорджа с облегчением, и хотя суровость Уингфолда пугала и отталкивала её, в его присутствии она невольно ощущала неописуе­мое чувство защищённости - по крайней мере, пока Леопольд не поправился настолько, чтобы священник мог с ним разговаривать.

Уингфолда же всё более и более интересовала эта женщина, способная любить так сильно, но не до конца, которой уже пришлось и ещё придётся перенести немало страда­ний и которая непременно обрела бы счастье в вере, даже если эта вера была бы не боль­ше его собственной. Желание помочь ей становилось всё сильнее, но он не видел возмож­ности до неё достучаться. И тут он начал открывать одно важное преимущество своей ка­федры, этой маленькой, открытой всем обители, выходящей не только в небесные сферы, но и в множество потаённых уголков в сердцах его прихожан. Ибо то, что один человек не осмеливается - и не может, даже если бы осмелился; а если бы мог, то ни за что не осме­лился бы - сказать другому наедине даже в самое подходящее время и в самом подходя­щем месте, он может открыто сказать с этой самой кафедры, перед целой общиной; и тот, кто нуждается в помощи, может услышать его слова не обижаясь и не чувствуя на себе удушающего ярма применить их так, как предписано (что, кстати, нередко так сильно раз­дражает душу, что она отвергает ту истину, которую могла бы принять). Ах, если бы все наши кафедры оказались в распоряжений таких мужей, которые страданиями познали че­ловеческую природу, а послушанием - Божье сердце! Тогда положение наставников об­щества перестанет принадлежать прессе, и лики истинных мужей повсюду станут окнами, через которые свет Духа сможет проникать в людские души; их голоса будут проповедо­вать увиденную ими истину, и сила Господня молнией полетит от сердца к сердцу. Тогда людям понадобится немного времени, чтобы понять, что главное - это не буква учения (пусть даже самого здравого), а новое творение.

С кафедры Уингфолд мог высказывать самые сокровенные мысли, обращаясь к са­мым сокровенным тайникам её души, но когда они с Хелен оставались вдвоём, он чув­ствовал себя подобно военному кораблю с солдатами на борту, вынужденному снова и снова