Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

мальчика ру­чьём текла кровь. Священник легко вынес Лингарда из промозглой тени, уложил его на плиту, сбегал на конюшню велеть подать дрожки, и заскочил в дом, принести больному чего-нибудь согревающего. Хелен держала голову Польди на коленях, и они с Уингфол- дом попытались влить ему в рот немного бренди, но тот никак не мог его проглотить. Тем не менее, это, должно быть, помогло, потому что вскоре Леопольд глубоко вздохнул, и в то же мгновение они услышали, что у ворот остановились дрожки. Уингфолд поднял мальчика, уселся с ним на сиденье и всю дорогу держал его на коленях. Когда они подъе­хали к особняку, он отнёс его наверх и положил на диван, а когда Леопольд немного при­шёл в себя, Уингфолд раздел его и уложил в постель.

- Не оставляйте меня, - прошептал Леопольд, и Хелен, которая как раз вошла в ком­нату, услышала его слова. Уингфолд вопросительно посмотрел на неё, но теперь, от стыда и унижения, она держалась совсем иначе.

- Хорошо, Леопольд, - сказала она. - Я уверена, что мистер Уингфолд останется с тобой, если у него есть время.

- Конечно, - подтвердил священник. - Только сначала позвольте мне сбегать за док­тором Фабером.

- Как я здесь оказался? - спросил Леопольд, поднимая широко открытые глаза на Хелен после того, как она заставила его проглотить ложку бульона. Но не успела она от­ветить, как его начало тошнить, и к приходу доктора у него поднялся жар. Фабер дал нужные указания, и Уингфолд вышел из дома вместе с ним, чтобы зайти в аптеку за про­писанным лекарством.

Глава 6. Священник и врач

- В болезни этого юноши есть нечто странное, - сказал Фабер, когда они вышли на улицу. - Сдаётся мне, вы знаете куда больше, чем говорите, и если это так, то я не погре­шу против приличий, если скажу вам об этом.

- Однако с моей стороны даже признаться в этом было бы неосмотрительно, - улыб­нувшись ответил священник.

- Вы правы, - откликнулся Фабер. - Я здесь совсем недавно, и пока у вас не было возможности меня проверить. Но я так же беспристрастен и честен, как вы, хотя и не во всём с вами согласен.

- Люди утверждают, что вы вообще ни в чём со мной не согласны.

- Ах вот как? Значит, об этом говорят? - проговорил Фабер с некоторой досадой. - А я изо всех сил старался не нарушать границы ваших владений.

- Никаких владений я не знаю, - ответил Уингфолд. - Но истинная птица всегда су­меет избежать силков охотника.

- Что ж, - ответствовал доктор, - не знаю, как там Бог и всё такое, но хотя сам я не считаю себя трусом, я знаю, что вашей смелости можно только позавидовать.

- Да нет у меня никакой смелости, - сказал священник.

- Это вы своей бабушке расскажете! - рассмеялся Фабер. - Я лично не осмеливаюсь прямо говорить, что я думаю и чего не думаю, даже в спальне своего самого неправовер­ного пациента, а если что-то у меня всё-таки вырывается, то тут же в этом раскаиваюсь. Вы же каждое воскресенье во всеуслышание говорите о том, во что верите на самом деле! Как вы можете во всё это верить, я не знаю, но это не моё дело.

- Как же не ваше? Конечно, ваше! - возразил Уингфолд. - А что касается смелости, то разве вы не допускаете, что иногда человек обязан сказать с кафедры то, что ему ни в коем случае не следует говорить у постели больного?

- Но смелость тут совершенно не при чём! А мне больше ничего не надо.

- Как не при чём? В этом деле самым важным является как раз то, что вы принимае­те за смелость. Моя смелость - это всего лишь её величество Совесть.

- Как, как?

- Так назвал её Бенедикт из «Много шума из ничего». Моя смелость - это не что иное, как моя совесть.

- Как бы вы её не называли, это чертовски хорошая штука! - заявил Фабер.

- Вы уж простите меня, но ваш эпитет, при всей его забавности, вряд ли уместен в таком контексте, - ответил Уингфолд, смеясь.

- Вы правы, - отозвался Фабер. - Прошу прощения.

- Что же до смелости,.. - продолжал Уингфолд. - Видите ли, я хочу лишь одного: верить в Бога, а последнее время мне всё больше кажется, что найти Его сможет только честный человек. Если принять всё это во внимание, то моё стремление говорить правду - никакая не смелость, а самая обыкновенная необходимость.

- По-моему, от этого говорить правду ничуть не легче, особенно перед таким сбо­рищем легковерных простофиль, как.

- Простите, но по-моему, по воскресеньям в церкви не хватает, скорее, совести, нежели мозгов.

- Что ж, я могу сказать только одно: мне никак не понять, зачем вам так нужно ве­рить в Бога! Мне кажется, что без подобных вымыслов дела в мире пошли бы гораздо лучше. Ну вот возьмите хотя бы молодого Спенсера; это мой пациент, из Харвуда. Вчера у него умерла жена, прелестнейшее создание, всего двадцать два года! Бедняга просто убит горем. Он, правда, тоже, вроде вас; на днях сказал мне, как сказали бы, наверное, и вы: «Это воля Божья, и мы должны смиренно её принять». «Не говорите со мной о Боге! - не выдержав, ответил я. - Вы что же, хотите сказать, что если бы Бог существовал, Он отнял бы у мужа чудесную жену, а у беспомощного младенца - любящую мать? Да мне бы было стыдно в такое верить!»

- И что он вам ответил?

- Побледнел, как смерть, и не сказал ни слова.

- Вы забыли, что своими словами отнимаете у него единственную надежду снова с нею увидеться.

- Да, об этом я и правда не подумал, - признался Фабер.

- И всё равно, - продолжал Уингфолд, - я не стал бы утверждать, что вы поступили неправильно, если бы при этом вы готовы были добавить, что исследовали все сферы все­ленной, где обитает жизнь, и не нашли там Бога. Или испытали все придуманные челове­ком теории, или даже собственную теорию, и обнаружили, что они, все до одной, проти­воречат возможности Его существования. Я не говорю, что тогда ваше суждение было бы верным: возможно, другой человек, равный вам по интеллекту и способностями,