Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

винить вас. Но вы должны признать, что это довольно серьёзно - без веских и убедитель­ных доказательств выдвигать в качестве аксиомы то, что лишь в десять раз глубже вонзит в человека жало смерти.

Доктор ничего не ответил.

- Я не сомневаюсь, что вы сказали это в порыве негодования, но, по-моему, ваше негодование было негодованием человека, не привыкшего размышлять о тех предметах, насчёт которых он высказывает столь уверенные суждения.

- Тут вы неправы, - возразил Фабер. - Меня воспитывали в одной из правоверней- ших фарисейских школ, и я знаю, что говорю.

- Вряд ли в подобной школе можно получить представление о таком Боге, чьего су­ществования действительно можно было бы желать.

- Они утверждают, что знают истину.

- Неужели вы считаете фарисеев и их мнения веским аргументом, зная, что это за люди? Если Бог и вправду есть, неужели вы полагаете, что Он сделает Своими устами ка­кую-либо из этих самодовольных сект?

- Но вопрос состоит не в том, что я думаю о Боге, а в том, существует ли Бог вообще - особенно принимая во внимание то, что если Он существует, человеческое сердце нико­гда не сможет принять Его как Бога, если Он хотя бы допускает жестокость, не говоря уже о том, чтобы творить её Самому. Я не могу взять обратно того, что сказал Спенсеру, какими бы необдуманными или жестокими ни были мои слова.

- Не стану отрицать, в них есть определённая логика - как в жалобах гластонских ребятишек, которые на днях хором соглашались, что доктор Фабер ужас какой бессердеч­ный и нехороший: выдернул у няньки зуб, а маленькому Бобби дал противное- препротивное лекарство!

- Вы считаете, это справедливое сравнение? Надо подумать.

- Мне кажется, да. То, что вы делаете, часто бывает неприятным, а иногда приносит страшную боль, но ведь из этого не следует, что вы жестокий человек, обожающий при­носить людям не исцеление, а вред!

- Мне кажется, в этой аналогии есть слабое место, - проговорил Фабер, - потому что я - всего лишь раб существующих законов и вынужден действовать в соответствии с ни­ми. В том, что пациентам неприятны те средства, которые мне приходится использовать, не моя вина. Бог же, если Он существует, сам устанавливает законы, так что тут всё зави­сит только от Него.

- Что ж, ваше возражение довольно веско и справедливо, и на первый взгляд анало­гия действительно может показаться ущербной. Но что если найдётся теория, которая устранит это слабое место?

- Я лично не вижу, откуда ей взяться. Ведь если, как вы утверждаете, Бог тоже свя­зан законами, как и я, тогда получается, что царство разделилось против себя, и Бог пере­стал быть Богом.

- Мне кажется, - проговорил Уингфолд, - что лично я мог бы поверить в Бога, лишь отчасти способного творить добро; но в Бога, который всевластен, но не всеблаг, мне не поверить никогда. Но что если Божий замысел предполагает возрастание людей как детей Божьих - помните, как написано: «Я сказал, вы боги»? - и Он хочет сделать их причаст­никами Своего, высшего блаженства, сделать их подобными Себе? Что если Его дивному замыслу мало того, чтобы Его создания становились совершенными исключительно по Его дару и не имели никакого реального участия в своём становлении - то есть не были причастниками Божьей индивидуальности, свободной воли и выбора в пользу добра? Что если страдание является единственным способом, посредством которого человека, в его отдельной, личной индивидуальности, можно было бы так отдалить от Бога, чтобы тот смог волей устремиться к Его единственности и свободе и таким образом обрести их? Что если первым это страдание (и несравнимо большую его долю) должен был вкусить и вкусил сам Бог? И что если Бог увидел в вашем друге и его жене семя чистой любви, но

столь несовершенное и слабое, что оно не выдержало бы грядущих морозов и ветров мира без утрат и тления; но если сейчас разлучить их на несколько лет, оно вырастет, укрепится и возрастёт в незыблемость неизмеримо более высокой, глубокой и крепкой любви, не преходящей вовеки, и посредством страдания, вместо благодушного увядания, выкидыша и смерти, эти двое обрели трудное рождение радостного плода, в здоровье и бессмертии. Представьте себе всё это; что вы скажете тогда?

Фабер немного помолчал и затем ответил:

- У вашей теории только один недостаток: она слишком хороша и потому невероят­на.

- Может быть, она не всё объясняет до конца, но такого недостатка у неё нет. Так какого же Бога вам надо, мистер Фабер? Одно для вас слишком дурно, другое - слишком хорошо и потому невероятно. Неужели вы так и будете то растягивать, то подрезать своё представление о Боге, пока не получите того, что в точности соответствует вашей мерке, и только тогда примете его как разумное или возможное? Только ведь такого Бога вашей душе не хватит и на неделю! Мне кажется, что вера в Бога возможна лишь в том случае, если Он настолько огромен, настолько велик, настолько свят и настолько прекрасен, что­бы быть достойным этой веры.

- Ну и как? Сами вы нашли такого Бога?

- Мне кажется, что нашёл и продолжаю находить.

- Где?

- В Человеке из Нового Завета. Сдаётся мне, что я размышлял об этих вещах больше вас, мистер Фабер. Возможно, однажды я обрету уверенность в чём-то реальном. Но как человек может верить в ничто, я не понимаю.

- Прошу вас, не думайте, что меня поколебали ваши аргументы, просто потому, что я не могу ответить вам сразу, - сказал Фабер, когда они подошли к его дому. - Пойдёмте ко мне; я составлю лекарство сам, это сбережёт нам немного времени. Знаете ли, - про­должал он уже у себя в кабинете, - во всём этом есть уйма неувязок и трудностей, с кото­рыми сталкиваются люди нашей профессии, и я сомневаюсь, что вам удастся так легко их разрешить. Но давайте вернёмся к этому бедняге Лингарду. Гластонские сплетники гово­рят, что он сошёл с ума.

- На вашем месте, Фабер, я не стал бы опровергать эти слухи. Пока Лингард в своём уме, но его терзают тяжкие мысли, которые вполне могут лишить его рассудка. Только я очень прошу вас даже не намекать на это другим.

- Понятно, - отозвался Фабер.

- По-моему, если бы врач и священник понимали друг друга