Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

значимость, в теории они по-прежнему пользуются уважением. И в том же духе мнение пожилых людей о жизни принимается за истину в последней инстанции. Мнения молодых мы не принимаем всерьез, считая их юношескими иллюзиями, но стариков никто не смеет упрекнуть в том, что их взгляды продиктованы разочарованиями их преклонного возраста. Почему-то фраза седовласого джентльмена «Эх, и я так думал в твои годы» считается веским аргументом, способным поставить логическую точку в споре. И никто не посчитает достойным ответом слова молодого человека: «Достопочтенный сэр, весьма вероятно, что и мои мысли будут схожими, когда я достигну ваших лет». А ведь, как ни крути, оба эти высказывания равноценны.

«Мнение у хорошего человека, – говорит Мильтон[25], – есть знание в процессе образования»[26]. Всякое мнение, достойное так называться, лишь веха на пути к истине. Это вовсе не значит, что человек продвинется дальше; но если он действительно вдумчиво созерцал мир и сделал некий вывод, то уже проделал определенный путь. Это, разумеется, не относится к заученным формулам, которые могут служить вехами лишь на пути к старческому слабоумию и могиле. Повторять расхожую фразу – не то же самое, что иметь мнение и тем более выработать его самостоятельно. В мире слишком много подобных клише, которые люди обрушивают на вас, пытаясь выдать их за аргументы. Они находятся в обращении как интеллектуальная валюта, и многие почтенные особы только ею и расплачиваются. Создается впечатление, что за ними маячат смутные очертания каких-то теорий. В них будто бы заключена мудрость целых фолиантов, полных неопровержимых доводов, – примерно так же, как величие Британской империи пребывает в дубинке констебля. Их используют с суеверным трепетом, подобно тому, как деревенские невежды коверкают латынь, пытаясь изгнать нечистую силу. И они чрезвычайно полезны для пресечения бесплодных дискуссий и затыкания ртов молокососам. А когда молодой человек достигает определенной стадии интеллектуального развития, анализ этой «валюты» становится для его ума гимнастикой, столь же забавной, сколь и укрепляющей.

Я не стыжусь того, что проехал через Ньюхейвен и Дьепп по пути в Париж. Эти места стоило посетить, и я все же добрался до цели своего путешествия. Все мои прежние убеждения были лишь этапами на пути к нынешним, которые, в свою очередь, лишь остановка на пути к чему-то иному. То, что я прежде был ярым социалистом со своими рецептами на все случаи жизни, смущает меня теперь не более, чем мысль о том, что когда-то мне довелось быть грудным младенцем. Несомненно, мир во многом совершенно прав, но, чтобы убедиться в этом, нужно получить пару тумаков от жизни. А тем временем необходимо что-то делать, кем-то быть, во что-то верить. Невозможно держать разум в состоянии абсолютного равновесия и пустоты; да если бы это и удалось, вы, вместо того чтобы прийти к верному выводу, скорее всего, остались бы в этом состоянии навечно. Даже на промежуточных этапах жизни толика энтузиазма – не то, чего следует стыдиться: не будь святой Павел столь ревностным фарисеем, он не стал бы и таким пылким христианином. Что до меня, то я вспоминаю время, когда был социалистом, с некоторой ностальгией. Я убедил себя (по крайней мере, на данный момент), что важные перемены лучше отдать на откуп тому, что мы называем великими слепыми силами: их слепота куда прозорливее ограниченного человеческого зрения. Мне кажется, я вижу: мой собственный план не сработал бы, как и все другие предложенные схемы, которые, поощряя одни элементы добра, подавляли бы другие. Теперь я знаю, что, превращаясь с годами в консерватора, прохожу через обычный цикл перемен и двигаюсь по проторенной орбите человеческих мнений. Я принимаю это, как принял бы подагру или седину – этих неизбежных спутников старения или угасания жизненных сил. Но я не признаю, что это непременно перемена к лучшему – рискну предположить, что это, напротив, прискорбное ухудшение. Здесь у меня нет выбора, и я не могу сопротивляться этой склонности разума, как не могу предотвратить дряхление и увядание тела. Если, как принято выражаться, небеса продлят мои дни, я, без сомнения, переживу некоторые беспокойные желания; но я не тороплю этот момент и, когда он наступит, не стану гордиться обретенным иммунитетом. Точно так же я не особо горжусь тем, что изжил веру в сказки социализма. У стариков свои недостатки: они склонны к трусости, скупости и подозрительности. То ли благодаря накопленному опыту, то ли из-за упадка жизненных сил, но я вижу, что возраст ведет к этим и некоторым другим порокам; и, следовательно, хотя, с одной стороны, я надеюсь, что приближаюсь к истине, с другой – я несомненно склонен к этим формам и источникам заблуждений.

Наша жизнь, в которой мы обретаем крупицы знаний, то воодушевляясь открывающимися возможностями, то теряя пыл под влиянием проблесков благоразумия, подобна стремительному потоку, несущему человека. Он то налетает на валуны, то на мгновенье цепляется за свисающую над водой ветку, а в конце низвергается в темную бездну океана. Нам доступны лишь мимолетные проблески понимания и случайные соприкосновения с действительностью; наши теории рассыпаются в прах; нас кружит в водовороте, открывающем все новые стороны жизни до тех пор, пока только глупцы да невежды не останутся при своем мнении. Бросив беглый взгляд на то или иное обстоятельство, мы полагаем, будто изучили его; однако даже наш самый тщательный анализ – не более чем поверхностное суждение. Будь у нас время перевести дух, мы могли бы остановиться, чтобы изменить и скорректировать его; но в этой сумасшедшей гонке мы не успеваем побыть юными, как становимся взрослыми, едва влюбившись – уже женимся или расстаемся, не задерживаясь в одном возрасте, переходим в другой, а достигнув расцвета сил, начинаем клониться к закату. Невозможно добиться последовательности суждений или прийти к ясным и устойчивым взглядам в столь изменчивой и неспокойной среде. Это не точная наука, где все выверяется до мелочей; мы строим теории с приставленным к виску пистолетом, в постоянно меняющихся обстоятельствах, требующих не только оценки, но и немедленных действий. Даже самих себя мы не можем считать чем-то постоянным: в этом потоке перемен непрерывно изменяется и наша личность, и нередко маска, которую мы носим, оказывается самой странной на этом маскараде. С течением времени мы начинаем любить то, что прежде ненавидели, и ненавидеть то, что любили. Мильтон уже не кажется нам таким скучным, а Эйнсворт[27] – таким забавным. Лазать по деревьям становится труднее, а смирно сидеть на месте – легче. Нет смысла себя обманывать; даже наилучшая из игр – прятки – отчего-то утрачивает былую прелесть. Все наши качества преображаются, становятся иными;