Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

боярышник, цветущий в мае. И вот еще один молодой человек присоединяет свой голос к хору предыдущих поколений, скрепляя новым звеном цепь свидетельств. Для юноши так же естественно и правильно быть неблагоразумным и склонным к преувеличениям, жить порывами и метаться в своей клетке, словно недавно пойманное дикое создание, как для стариков естественно седеть, для матерей – любить своих отпрысков, а для героев – умирать за то, что дороже жизни.

В качестве назидательной истории для пожилых людей, которых особенно тянет раздавать советы, позвольте предложить следующую притчу. Ребенок, который очень любил игрушки (особенно оловянных солдатиков), с удивлением замечает, что становится старше, но не теряет интереса к своим детским увлечениям. Ему уже исполнилось тринадцать, его уже дразнили за то, что он по-прежнему возится со своими солдатиками; тени тюрьмы взрослой жизни сгущались на нем неумолимо. Нет труднее задачи, чем передать детские мысли языком взрослых, но вот суть размышлений этого мальчика в тот переломный момент: «Наверное, – думал он, – мне нужно отказаться от своих забав, раз уж я не в состоянии защититься от пустых насмешек. Однако я уверен, что игры – это сама суть жизни; все отказываются от них из-за малодушного преклонения перед старшими; и если они не возвращаются к ним при первой возможности, то лишь по глупости и забывчивости. Я буду умнее – временно подчинюсь обычаям их глупого мира, но, как только заработаю достаточно, уеду подальше и буду жить среди игрушек до конца дней своих». Однажды, проезжая на поезде через горный массив между Каннами и Фрежюсом, он заметил милый домик в апельсиновом саду на берегу залива и решил, что это место будет его Счастливой долиной. Новый Золотой век; детство должно вернуться! Эта идея кажется мне исполненной простого благородства, достойного Цинцинната[32]. И все же, как читатель, вероятно, уже догадался, ее вряд ли можно считать осуществимой. В ней с самого начала был изъян, роковая ошибка в исходных посылках. Детство должно пройти, а за ним и юность, с неизбежностью приближая старость. Истинная мудрость заключается в том, чтобы всегда соответствовать возрасту и с легкостью меняться вместе с обстоятельствами. Искренне любить игрушки в детстве, вести достойную, полную приключений молодость, а когда придет время, вступить в спокойную и благодатную старость – значит быть настоящим творцом своей жизни и заслужить уважение – как окружающих, так и себя самого.

Не нужно раскаиваться в своих юношеских безумствах. Возможно, это был перегиб в одну сторону, так же как в старости бывают перегибы в другую. Но в них был смысл; они не только соответствовали возрасту, выражая его устремления и страсти, но и были связаны с окружающим миром – подразумевали критику существующего положения вещей, которую не стоит считать незаслуженной лишь потому, что теперь она кажется вам однобокой. Любая ошибка, не только речевая, – это яркое свидетельство того, что существующая истина неполна. Безрассудства молодости имеют под собой здравую логику, как и неудобные вопросы малышей. Самые асоциальные поступки указывают на недостатки нашего общества. Когда бурлящий поток бросает человека на камень, можно ожидать, что он закричит, и нет причин удивляться, если этот крик окажется облечен в форму теории. Шелли[33], возмущенный Англиканской церковью, считал панацеей всеобщий атеизм. Юные мечтатели, возмущенные несправедливостью общества, не видят иного выхода, кроме разрушения всех и вся и наступления Царства анархии. Шелли был молодым глупцом, как и эти горластые революционеры. Но лучше быть глупым, чем мертвым. Лучше выкрикнуть свою теорию, чем в унылом безразличии не замечать жизненных противоречий и несуразностей, безропотно принимая все как есть. Некоторые принимают мир, не задумываясь, словно глотают пилюлю; они бредут по жизни с застывшей улыбкой, как бездушные марионетки, ведомые чужой рукой. Во имя всего святого, покажите мне молодого человека, у которого достаточно ума, чтобы валять дурака! Что до остальных – ирония фактов возьмет верх над их самомнением и выставит их настоящими дураками, прежде чем опустится занавес этого фарса. В день последнего суда будет и плач, и скрежет зубовный, и лица, пылающие стыдом у всех, кто возомнил себя мудрецом, но не усвоил тех суровых уроков, которые юность преподает старости. Если мы здесь действительно для того, чтобы совершенствовать свою природу, расти, становиться сильнее и отзывчивей, готовясь для более благородной жизни в будущем, то нам нужно приложить максимум усилий, пока еще есть время. Наделить крыльями скучного, благопристойного человека – значит создать лишь карикатуру на ангела.

Короче говоря, если юность не вполне права в своих суждениях, то и старость, вполне вероятно, ненамного мудрее. Неугасимая надежда царит в человеческих душах вместе с безоглядным легковерием. Человек обнаруживает, что ошибался на каждом предыдущем этапе своей жизни, но тем не менее делает удивительный вывод, что теперь-то наконец абсолютно прав. После столетий неудач человечество продолжает верить, что оно все еще стоит на пороге полностью конституционного тысячелетия благоденствия. Похоже, мы так долго и безрезультатно блуждали по лабиринту, что человеческий разум заключает: осталось совсем немного; мы вот-вот выйдем в центр, где нас ждет обед с шампанским на берегу декоративного пруда. А что, если нет никакого центра, лишь бесконечная череда аллей и весь мир – лабиринт без конца и выхода?

На днях я случайно подслушал обрывок разговора, который позволю себе воспроизвести. «То, что я говорю, – правда», – утверждал один собеседник. «Но не абсолютная», – возражал другой. «Сэр, – не унимался первый (и мне почудилось что-то от доктора Джонсона в этой реплике), – такого понятия, как “абсолютная правда”, не существует!» Действительно, в жизни нет ничего очевиднее того, что у каждого вопроса есть две стороны. Вся наша история – сплошная иллюстрация этого. День за днем силы природы вдалбливают эту истину в наши неповоротливые умы. Мы, не задумываясь даже на мгновение, принимаем это как аксиому. Но именно пренебрегая этой великой истиной и убеждая нас, будто тот или иной вопрос имеет лишь одно возможное решение, энтузиаст покоряет человечество. Этот яркий красноречивый парень на какое-то время завладевает умами и выводит мир из спячки. Но стоит ему уйти, как армия тихих и незаметных людей принимается напоминать нам о другой стороне медали и разрушает это грандиозное надувательство. Пока Кальвин в своих «Наставлениях в христианской вере» определяет истины веры, а страстный Нокс[34] громогласно вещает с кафедры, Монтень уже рассматривает другую сторону вопроса в своей библиотеке в Перигоре, предсказывая, что в самой Библии реформаторы найдут столько же поводов для споров, сколько уже нашли в Церкви. У старости может быть своя правда, а у юности, несомненно, – своя. Нет ничего более верного, чем то, что