Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

безвозмездно и воспринимаются окружающими как обыкновенное безделье. Ведь в этом театре важные партии исполняют не только расхаживающие по сцене джентльмены, поющие горничные и усердные скрипачи в оркестре – зрители, аплодирующие с галерки, тоже вносят немалый вклад в успех представления. Вы, несомненно, многим обязаны своему адвокату и биржевому маклеру, проводникам и стрелочникам, благодаря которым быстро перемещаетесь из одного места в другое, полицейским, патрулирующим улицы ради вашего спокойствия. Но разве нет в вашем сердце признательности по отношению к тем, кто при встрече вызывает у вас желание улыбнуться или своим обществом скрашивает ваш обед? Полковник Ньюком помог другу потерять деньги, Фред Бейхем имел дурную привычку заимствовать рубашки – и все же оба они были более приятны в общении, чем мистер Барнс[42]. И хотя Фальстаф не отличался ни трезвостью, ни честностью, осмелюсь предположить, что мир лучше бы обошелся без парочки Варавв с постными лицами, чем без этого весельчака. Хэзлитт[43] упоминает, что чувствовал себя куда более обязанным Норткоту[44], не оказавшему ему ни единой услуги в общепринятом смысле, нежели всему собранию своих показных друзей. Он полагал, что нет ничего ценнее общения с хорошим собеседником.

Известно, что некоторые люди не способны испытать благодарность, если услуга не стоила оказавшему ее тяжких трудов и страданий. Однако подобный настрой лишь свидетельствует о душевной черствости. Допустим, кто-то присылает вам шесть страниц занимательных историй или вы с удовольствием – а может, и с пользой – проводите полчаса за чтением его статьи. Неужели ценность этого дара была бы больше, если бы он был написан кровью, как договор с дьяволом? Разве вам было бы приятней получать письма от своего знакомого, зная, что необходимость их писать вызывает у него раздражение? Удовольствия куда полезнее обязанностей, ибо, подобно милости, они не действуют по принужденью и вдвойне благословенны. Для поцелуя всегда нужны двое, а одна шутка может рассмешить десятки людей. Но там, где присутствует элемент жертвенности, благодеяние совершается через силу и среди благородных душ принимается с неловкостью.

Нет обязанности, которой мы пренебрегаем больше, чем обязанностью быть счастливыми. Наше счастье одаривает мир безымянными благами, неведомыми даже нам самим, которые, обнаружившись, больше всех удивляют самого благодетеля. Намедни оборванный босоногий мальчуган бежал по улице за стеклянным шариком, и вид его был настолько радостным, что все встречные невольно приходили в хорошее расположение духа. Один из них, избавившись от особенно мрачных мыслей, остановил малыша и, протянув ему монету, заметил: «Видишь, как иногда вознаграждается хорошее настроение». Если прежде мальчик выглядел просто довольным, то теперь его лицо выражало еще и недоумение. Что до меня, я всецело одобряю поощрение улыбающихся детей, а не плачущих. За слезы я готов платить лишь в театре, зато противоположный товар приобрету с превеликим удовольствием. Встретить счастливого человека приятней, чем найти пятифунтовую банкноту. В нем словно заключен источник доброжелательности; когда он входит в комнату, будто еще одна свеча загорается. Не важно, способен ли этот человек доказать теорему Пифагора, – он делает нечто более ценное, наглядно демонстрируя великую теорему о Радости Бытия. А потому, если кто-то может обрести счастье лишь в праздности, пусть остается праздным. Сей постулат, конечно, революционен, но благодаря голоду и работным домам им не так уж легко злоупотребить, и в разумных пределах это одна из неоспоримых истин во всем Своде Морали. Прошу вас, взгляните на любого из этих ваших неутомимых тружеников. Он сеет спешку и пожинает несварение желудка; вкладывает массу сил и вместо дохода получает расстройство нервной системы. Либо он полностью избегает людей и живет затворником в мансарде – в домашних туфлях, не выпуская из рук чернильницы, либо изредка на короткий миг появляется в обществе, чтобы, выплеснув свое раздражение, возвратиться к работе. Как бы хорошо и усердно такой человек ни трудился, его присутствие омрачает жизнь окружающих. Им было бы легче, умри он совсем. Проще обойтись без его услуг в Министерстве Волокиты[45], чем терпеть его желчный нрав. Он отравляет жизнь в самой ее основе. Лучше одним махом разориться из-за непутевого племянника, чем ежедневно страдать от придирок сварливого дядюшки.

И во имя чего, Бога ради, вся эта суета? Зачем эти люди отравляют жизнь себе и другим? Опубликует ли некто три или тридцать статей в год, закончит ли свою грандиозную аллегорическую картину – все это мало заботит мир. Ряды жизни полны; пусть тысячи падут, всегда найдутся те, кто займет их место. Когда Жанне д’Арк говорили, что ей следует сидеть дома и заниматься женской работой, она отвечала, что прях и прачек и без нее достаточно. То же верно и для ваших редких талантов! Если сама природа «защиты жизней столь чужда», к чему тешить себя мыслью об исключительной важности собственного существования? Представьте, что Шекспира пристукнули бы темной ночью в угодьях сэра Томаса Люси, куда он наведывался в молодости[46], – и мир продолжил бы свой путь, к лучшему или худшему, кувшин бы по-прежнему ходил к колодцу, коса – на ниву, а студент – к книге; и никто не стал бы мудрее от этой потери.

Если хорошенько подумать, немногие творения рук человеческих ценнее, чем фунт табаку для человека скромного достатка. Такое наблюдение способно охладить пыл самых тщеславных гордецов. Даже табачник, поразмыслив, вряд ли найдет в этой фразе повод для особой гордости; ведь хотя табак – превосходное успокоительное средство, качества, необходимые для его продажи, сами по себе не редки и не драгоценны. Увы и ах! Как ни крути, но услуги ни одного человека нельзя считать исключительными. Даже Атлант оказался всего лишь бедолагой, несущим вечное бремя! И всё же мы видим коммерсантов, которые трудятся до истощения, чтобы сколотить состояние, а затем попадают в суд по делам о банкротстве; бумагомарателей, которые строчат мелкие статейки, пока их характер не становится сущим наказанием для окружающих, словно они – израильтяне, которым фараон вместо пирамиды велел делать булавки; и прекрасных юношей, которые доводят себя до чахотки, так что их увозят в катафалке с белыми плюмажами. Разве вам не пришла бы в голову мысль о том, что этим людям сам Церемониймейстер наобещал какую-то судьбоносную участь? И убедил, что арена, на которой они разыгрывают свои фарсы, – центр мироздания и его главная цель? Однако это не так. Цели, ради которых они губят свою бесценную молодость, могут, невзирая на надежды, оказаться призрачными или вовсе губительными; ожидаемые слава и богатство – недостижимыми или пустыми; а сами они и мир вокруг них – настолько незначительными, что разум цепенеет при одной этой мысли об